— А если кого-нибудь другого начнут предлагать, напирая на то, что у того ранг повыше?

— Слушай, император, ты в конце концов или нет? Решать, кого брать в семью — твоя прерогатива, а не их. Я бы на твоём месте для начала пригласил Селима в Вену. Пусть бы пока поработал у тебя консультантом. Посмотришь, притрутся с Ульрикой Катариной или нет. А после этого уже принимать какие-либо решения. Оно понятно, что сестру твою воспитывали в парадигме исполнения долга во имя империи и рода Орциусов. Но я для своей сестры хочу счастья и никогда не стану принуждать её к браку. У вас, судя по тому, что я видел во время вашего спасения, в семье тоже тёплые отношения, поэтому в любом случае решать тебе.

Прежде чем отправляться на Байкал, было у меня еще одно незавершённое дело, касавшееся напрямую императорской четы. Для его решения я отправился в отделение Роттердамского банка на Торговой стороне столицы. Здание банка, сложенное из серого камня и украшенное колоннами с золочёными капителями, возвышалось над набережной реки, точно вычурный дворянский особняк. У входа, несмотря на декабрьский промозглый ветер, дежурили двое привратников в тяжёлых шинелях, а внутри пахло цветочной свежестью и едва уловимо — морозной свежестью, проникавшей с улицы. Полы из мраморной крошки блестели так, что в них отражались высокие своды, а тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают артефактные нагреватели, встроенные в стены и под полом, поддерживая комфортную температуру внутри.

Я представился и запросил информацию по содержимому открытых на моё имя ячеек. Прежде чем что-либо ответить по существу, меня вежливо попросили подтвердить мою личность магическим оттиском. У каждого мага он был индивидуальным. Я таковые оставлял для сверки во всех банках, где имел открытые счета. Получив подтверждение моего статуса клиента, клерк за стойкой, сверившись с реестром, сообщил, что ячеек две, и попросил пройти в отдельный кабинет для дальнейшего обслуживания. Там мне выдали две описи в двух конвертах и один магический ключ. Ключ был тёплым на ощупь, с выгравированными по ободу рунами, которые едва заметно светились, когда я брал его в руки. Конверты — плотные, с сургучными печатями банка. Отдельно от описей клерк протянул мне ещё один закрытый конверт — с гербом Зислангов.

— Позвольте уточнить, почему ключ один, если описей две и ячейки две? — уточнил я.

Клерк с вежливой улыбкой склонил голову:

— Пройдёмте в хранилище, вы всё поймёте сами.

В хранилище меня повёл не клерк, а сам управляющий — сухопарый банкир с таким прямым пробором, что его, кажется, можно было использовать как линейку. Он вёл меня не в общее хранилище с рядами маленьких контейнеров, а в отдельную комнату с номером ячейки, больше похожую размером на всё банковское хранилище целиком. Когда я приложил ключ к двери, по ту сторону что-то защёлкало, заскрежетало и загудело. С щелчком изменили положение невидимые шестерни, вспыхнули магические печати, и тяжёлая дверь поплыла в сторону, впуская меня внутрь.

Я оказался в отдельной комнате, разделённой, по сути, на две части и заставленной столами и стеллажами с контейнерами. Одна часть комнаты относилась к одной ячейке, вторая — к другой. А дальше глаза попросту разбежались.

Драгоценности, артефакты, скипетры, короны, ткани, посуда, меха, деньги, книги, алхимия — чего там только не было. Зисланги действительно постарались, чтобы их внучка на русском императорском троне не смотрелась бедно. Даже мой неискушённый в артефакторике и украшениях взгляд явно отмечал, какая часть из приданого Шанталь была новоделом, заказанным у голландских ювелиров, а какая — поднятыми со дна морского и почищенными древними украшениями. У них разительно отличалась огранка, стиль и энергетическая ёмкость, но размеры камней-накопителей были таковы, что по себестоимости, скорее всего, они могли бы сравниться с бюджетом какой-нибудь небольшой империи. По моим самым скромным прикидкам, содержимое ячейки уже не стыдно было выставить в демонстрационных залах Кремля.

Прежде чем сверяться с описью, я вскрыл записку от герцога Зисланга. Тот просил дождаться начала января, когда прибудет делегация из Голландии, и тогда при поддержке семьи можно будет официально выставить на всеобщее обозрение приданое Шанталь со всеми приличествующими церемониями, помпезностью и уважением.

Что же касается моей доли, это был отдельный стол, в котором в небольших стазис-капсулах-сейфах располагались древнейшие источники информации: всевозможные папирусы в металлических резных тубусах, фолианты с обложками из неизвестных мне выделанных шкур. Были и книги с прозрачными страницами. Похожее я видел у Орциусов в библиотеке, — и было их не десять и даже не двенадцать. Мне кажется, Зисланги сгрузили мне всё, что сами не смогли прочитать либо же посчитали для себя бесполезным.

Хотелось тот час заняться изучением древних манускриптов, но заниматься таким в банке было бы глупостью. Под это нужно было выделять время и с чувством, с толком, с расстановкой изучить всё, что мне досталось. Вот только когда?

— Забирай всё, что наше, сразу в собственное Ничто, — отреагировал Альб впервые с момента всенощной литургии. — Мне всё равно делать нечего. Я отсортирую всё и почитаю, тем более что склонности к этому делу у меня имеются, как и аналитический склад ума. Расскажу потом, что смогу перевести и определить полезность. Всё равно тебе пока этим некогда заниматься, хоть какая-то помощь от меня будет. Надо будет ещё орденские библиотеки изъять для изучения.

Что ж, идея была неплоха. Я опустошил одну половину комнаты, оставив приданое Шанталь нетронутым. Содержимое моей ячейки перекочевало в Ничто — беззвучно, быстро и бесследно, не оставив и пылинки на каменном полу. Лишь лёгкое колебание воздуха на мгновение нарушило тишину хранилища, да и то тут же стихло.

Покидал я банковскую ячейку, используя отвлекающий манёвр, овеществлённый мешок в руках. Его объёмы явно не могли вместить в себя всё содержимое моей ячейки. На вопросительный взгляд служащего я лишь пожал плечами и небрежно бросил:

— Пространственный артефакт.

Банковский служащий проводил меня взглядом, полным уважения и восхищения, видимо, представив, сколько может стоить такой пространственный артефакт, вместивший подобный объём. Я же со своей стороны написал записку Андрею Алексеевичу, сообщив, что демонстрация приданого Шанталь состоится в начале января: Зисланги лично прибудут оказать императрице поддержку рода.

Домой я вернулся ненадолго — исключительно чтобы забрать супругу. Эсрай ждала меня в гостиной, уже одетая по-дорожному: тёплый плащ с капюшоном, перчатки, дорожная сумка у ног. Она поднялась мне навстречу, и я, не сбавляя шага, взял её за руку.

— А теперь пойдём проверим, в насколько глубокую задницу упрятали твою соотечественницу на Байкале.

Латиф Сафарович приходил в себя медленно, словно выныривал из вязкой трясины на поверхность. Первым вернулось ощущение непослушного тела, налитого свинцовой усталостью. Затем — слух: где-то рядом тихо, но отчётливо звучали голоса. Он лежал на чём-то мягком, укрытый тёплым одеялом, и воздух вокруг был сухим и прогретым, совсем не похожим на промозглую сырость проклятых болот.

Он с трудом разлепил веки и увидел перед собой незнакомую комнату: сводчатый потолок, стены, обитые тёмным деревом, тяжёлые шторы, за которыми угадывался серый декабрьский день, несколько артефактных светильников, дававших мягкий, приглушённый свет. Всё было добротным, но чужим. Последним, что он помнил, было кровавое болото, бывшая резиденция ханов Казани, и собственный голос, взывающий к Первородной Тьме. Выходило, что терял сознание он там, в проклятых землях, а пришёл в себя уже здесь.

А затем он увидел её. Семейное чудовище, преподавшее роду самый действенный и кровавый урок. Та, чьё имя в роду произносили только в самых крайних случаях. Сахиба-ханум выглядела чуть старше Алисы, его внучки. Латиф Сафарович решил, что он явно умер, ибо при любых других вариантах встретиться с аваторой Тьмы, погибшей пятьсот лет назад, у него не было возможности. Сердце, впрочем, билось ровно, и это биение отчего-то раздражало, мешая принять успокоительную мысль о собственной кончине.