Двери в тронный зал были выше, чем я помнила. Или это страх делал их огромными. Створки из тёмного дерева, выложенные перламутром, дрогнули и пошли в стороны, едва мы приблизились.

Зал встретил меня тишиной и полумраком. Высокие окна были задёрнуты плотной тканью, и свет просачивался лишь сквозь узкую щель в центре, ложась длинной золотой дорожкой на каменный пол. Вдоль стен, в тенях, угадывались силуэты, узкий круг, как и обещал Сайхан. Приближённые, жрецы, несколько фигур в тёмных плащах. Лиц не разглядеть.

И в самом конце этой дорожки, на возвышении, стоял Сайхан. Весь в чёрном. Высокий ворот, серебряная вышивка по плечам, длинный кафтан до самого пола, под которым угадывался хвост.

— Подойди.

Голос прокатился по залу, отразился от стен, заставил дрогнуть пламя свечей. Я пошла. Серебряные туфли ступали по каменным плитам бесшумно, мягкая кожа обнимала ступню, и я шла легко, как нагиня, чувствуя лишь, как с каждым шагом воздух вокруг меня становится плотнее. Гуще. Словно сам зал давил на плечи, пригибая к земле.

Там, где начиналось возвышение, пол менялся. Плиты из чёрного камня, отполированные до зеркального блеска, вели к трону. В каждой были вырезаны символы, древние знаки. Я ступила на чёрный камень, и холод обжёг ступни даже сквозь подошву туфель. Не ледяной иной. Такой, от которого по коже бегут мурашки, а сердце сжалось, как перед прыжком под купол. А следом по правому запястью пробежала знакомая горячая волна, та самая, что мучила утром.

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Я остановилась в трёх ступенях от него. Он был выше меня теперь на целую вечность. Я запрокинула голову и встретила его взгляд.

— Ты пришла.

— А у меня был выбор?

Уголок его губ дрогнул.

— Был. Не прыгать с купола цирка.

Я чуть склонила голову, не разрывая взгляда.

— И не упасть к тебе в бассейн? Я не могла упустить такое удовольствие.

Его зрачки сузились на мгновение, но через секунду снова стали прежними.

Где-то в тенях шевельнулась Лэйша. Жрец в сером балахоне выступил вперёд, старый наг с тусклой чешуёй и выцветшими глазами. В руках он держал неглубокую чашу из чёрного камня и тонкий, изогнутый нож. На дне чаши, свернувшись кольцами, лежали два золотых обруча. Неподвижные. Мёртвые. Я знала, что это будет. Знала и всё равно сердце пропустило удар, когда Сайхан принял чашу из рук жреца.

— Мия, рождённая в мире людей, — заговорил Сайхан, и голос его прокатился по залу. — Ты переступила грань миров. Ты приняла этот мир и он принял тебя.

Тишина сгустилась. Я слышала только собственное дыхание. И где-то далеко, у самых дверей, тихий стук чешуи по камню, кажется, кто-то из стражи нервно бил хвостом.

— По закону Империи и моей воле, — продолжил он. — Я дарую тебе титул Ассари. Отныне и навсегда.

Сайхан скользнул ниже на одну ступень. Теперь нас разделяло всего два шага. Пальцы коснулись металла у горла, и пряжка щёлкнула. Серебряная ткань соскользнула с плеч и стекла к ногам, оставив меня в одном платье.

— Дай левую руку.

Повезло, подумала я, протягивая руку. Правая нестерпимо чесалась. Он взял мою ладонь в свою, повернул запястьем вверх. Жрец подал нож. Короткое, точное движение. Лезвие коснулось кожи чуть ниже большого пальца, там, где под тонкой кожей билась голубая жилка. Я зашипела сквозь зубы.

Ну почему в этом мире всё происходит через кровь?

Звук упавшей капли ещё звенел в ушах, когда золото на дне чаши дрогнуло. Обруч ожил. Золото разомкнулось, потеряло форму кольца и потекло вверх, обратившись тонкой змеёй с чешуёй из солнечных бликов. Она скользнула по краю чаши, перетекла на моё запястье и поползла вверх.

Холодная. Живая.

По позвоночнику, от копчика до затылка, побежали мурашки. Мне хотелось отдёрнуть руку, стряхнуть её, но тело не слушалось. Я стояла, застыв, как мышь перед гадюкой, и смотрела, как живое золото ползёт выше, к локтю, по внутренней стороне предплечья, и замирает на середине.

Руны на теле змеи вспыхнули в последний раз, и змея застыла, обратившись металлом. Ужас схлынул резко, оставив после себя звенящую пустоту и странное напряжение.

Сайхан отпустил мою руку и повернулся к жрецу. Тот поднял чашу выше, и на дне, свернувшись кольцом, блеснул второй обруч. Император закатал рукав кафтана, обнажив предплечье. Нож скользнул по коже и алая капля сорвалась вниз, разбилась о золото. Обруч ожил.

Жрец простёр над нами руки и заговорил, низко, гортанно. Древний змеиный язык звучал как шорох песка и треск свечей одновременно. Я не понимала ни слова, но каждое отдавалось дрожью в груди. «Ши-ира-аш наа-тааш... Аш-шари-ин каа-ри-ин... Лаа-раа-ан ки-и-раа...»

Я смотрела, как змея ползёт по его руке. Обвила предплечье, сжалась и замерла ровно в тот миг, когда слова жреца смолкли. Сайхан поднял на меня глаза.

— Кровь к крови… — произнёс он тихо, только для меня. — Чешуя к чешуе. Теперь мы связаны, маленькая Ассари. Навсегда.

Мой взгляд упал на обруч. Чужой. Теперь мой.

Ассари. Лэйша сказала сегодня, застёгивая пряжку плаща: «Ассари это та, чья кровь отныне равна императорской». А что это значит в мире, где нет ни любви, ни семьи, ни жён?

Наверное, всё.

Обруч на предплечье всё ещё хранил прохладу старого золота, ту самую, что останется с тобой навсегда, сколько ни носи. Пальцы скользнули по чешуйкам, выгравированным с пугающей точностью: каждое ребро, каждый изгиб. Будто змея просто заснула и ждала момента проснуться снова.

Сайхан замер в тот самый миг, когда золото легло на его предплечье, и теперь только смотрел. На меня. Его ладонь коснулась моего подбородка, приподняла лицо.

— Ты пришла в этот мир девочкой, которая хотела сбежать. А выйдешь Ассари. Моей Ассари. Чувствуешь разницу?

— Знаешь, что-то мне подсказывает...

Его палец скользнул по моей скуле вниз, к уголку губ, и замер там запечатывая слова.

— Тссс, не здесь, —в уголке губ мелькнула тень усмешки. — Оставь свой острый язык для моих покоев.

Ладонь скользнула с моей щеки на затылок, пальцы зарылись в волосы, сжались у корней. Он притянул меня к себе одним текучим движением и поцеловал.

Медленно. Глубоко. Уверенно.

Язык скользнул по моей нижней губе, раз, другой. Он не просил. Брал. И каждое движение его губ впечатывало в меня одно: ты моя. Без пари. Без ритуала. Просто по факту, как дыхание, пульс, чешуя на предплечье.

Мои ладони упёрлись в его грудь, твёрдую, горячую даже сквозь шёлк кафтана. Пальцы сжали ткань. То ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе, я сама не знала. Тело ещё помнило ночь: его руки на моей пояснице, хвост на бёдрах, вкус его крови на губах. И сейчас оно откликалось раньше, чем разум успел напомнить, что мы находимся в тронном зале, где каждая пара змеиных глаз смотрит прямо на нас.

Жрец. Лэйша. Стража у дверей.Я должна была испытывать стыд. Злиться. Или хотя бы сделать вид, что сопротивляюсь. Но вместо этого мои губы приоткрылись шире, и я ответила на поцелуй. Сама. При всех.

Его язык встретился с моим, и по телу прошла дрожь, та самая, которую он уже научился вызывать, изучив моё тело за одну ночь лучше, чем я сама за всю жизнь. Пальцы на моём затылке дрогнули, сжались крепче, и я почувствовала, как холодная чешуя легла на разгорячённую кожу, скользнула по лодыжке, обвила раз, другой, поднялась выше, к икре, и замерла.

Я дёрнулась, но хвост держал крепко. Бережно. Так, словно напоминал: я стою на месте, которое он мне выбрал. Здесь. Теперь здесь. И «навсегда» обрело вес. Вместе с холодом чешуи на лодыжке.

Сайхан отстранился. Медленно. Так, словно поставил точку в предложении и дал себе время подумать над следующим. Его зрачки всё ещё были расширены, тёмные, почти без золотого ободка. В уголке его губ мелькнула та же усмешка, что и минуту назад. Он отпустил мой затылок. Хвост соскользнул с лодыжки. Мир снова стал прежним: зал, свечи, тени у стен.

Губы горели. Его вкус всё ещё был на языке, сандал, пряности. Сердце колотилось где-то в горле, а тело помнило каждое прикосновение. И сколько бы я ни твердила себе «пленница», «сделка», «ритуал», в этом стуке, в этом вкусе, в этой дрожи уже не было спора. «Моя Ассари» сказал он. А я подумала: «Мой император». И замерла, ожидая, что внутри проснётся протест. Не проснулся. И это пугало больше, чем всё, что случилось со мной за последние дни.