Повернулся. В уголке губ мелькнула тень усмешки.

— Слова помнишь? Или свиток достать?

Я вскинула подбородок.

— Помню.

Кивок. Нож в его руке поймал лунный свет, и по стене метнулся зайчик. Я смотрела на сталь и чувствовала, как внутри всё замирает. Сейчас. Вот прямо сейчас. Ещё мгновение и я либо вернусь домой, либо навсегда останусь здесь. С ним.

— Говори слова.

Сайхан перевернул левую ладонь вверх. Нож скользнул по коже, быстро, без замаха. Тёмная кровь побежала по линии жизни, собираясь в тяжёлую каплю на запястье. Перевернул руку над чашей. Капля упала. За ней вторая, третья. Густая, почти чёрная в лунном свете.

Он поднял на меня глаза и чуть повернул нож рукоятью вперёд.

— Теперь ты.

Я протянула дрожащую ладонь. Лезвие коснулось кожи. Короткая боль, и моя кровь закапала в чашу, капля за каплей, смешиваясь с его. Алая растворилась в тёмной, и на мгновение мне показалось, что жидкость вспыхнула изнутри. Неужели я правда это делаю? Прямо сейчас?

Внутри всё натянулось до предела. Так натягивается трос под куполом за секунду до падения. Я чувствовала, смешивается не только кровь. Два мира. Две жизни. Я стою между ними, одной ногой здесь, другой там, и меня рвёт по живому.

Хвост обвил лодыжку, сжал, скользнул выше по бедру, по коже побежали мурашки. Подняла глаза. Сайхан стоял напротив. Свечи за его спиной дрогнули, пламя качнулось, и свет скользнул по скулам, упал на губы. Хотелось стоять и смотреть на него. Как смотрят на то, что дорого сердцу, молча, не дыша, запоминая перед разлукой.

Он кивнул на чашу.

— Пей.

Послушалась.

Пальцы обхватили холодный камень. От чаши пахло металлом, солью и чем-то пряным, мускусным, как дым от сандаловых свечей. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Я зажмурилась и заставила себя глотнуть.

Кровь обожгла горло. Густая и тёплая, она потекла вниз, и тело на миг взбунтовалось: желудок скрутило спазмом, каждый мускул напрягся, по позвоночнику прошла судорога. От отвращения или от решимости.

Во рту остался вкус железа и сандала. Его вкус. Я сглотнула ещё раз, и ещё, чувствуя, как тепло растекается по груди, опускается ниже, оседает в животе тяжёлым комом. Поставила чашу на стол. Руки дрожали. Нужно было произнести слова сейчас, пока луна освещает комнату.

— Ши-ир-ра...

Язык запнулся. Звук рассыпался, застрял в гортани, не мой, не человеческий. Он требовал воздуха и одновременно душил, как если бы я пыталась зашипеть и запеть одновременно. Сжала кулаки. Набрала воздуха в живот, ещё раз, глубже и попробовала снова. Вышло хуже. Горло сжалось, издав только сип. Сайханвозник за спиной прежде, чем я успела выругаться.

— Упрямая.

Его пальцы легли на ключицу. Я чуть повернула голову, встречая его взгляд, золотые ободки вокруг зрачков, тень усмешки в уголке губ.

— Повторяй за мной. Или ты уже перехотела домой?

Он прижал меня спиной к своей груди. Ткань рубашки натянулась между нами, моя, его, уже не разобрать, и сквозь неё проступило его тело. Твёрдое. Прохладное. Хвост скользнул по щиколотке и замер.

— Ши-ир-ра-ан, — прошелестел он у самого уха. — Звук рождается здесь, в груди. Не в горле.

Накрыла его пальцы своими и повторила.

— Ши-ир-ра-ан наа-тааш.

Стены не дрогнули. Пол под ногами остался полом. Я слышала только его дыхание у своего виска и больше ничего. А он уже подсказывал следующее слово:

— Каа-ри-ин тэ-эш-шаа.

Внутри, в груди, под его ладонью, зарождалась вибрация. Чужая и моя одновременно.

— Лаа-раа-ан ки-и-раа...

На мгновение наши голоса слились в один, его низкий вплёлся в мой шёпот, и мы произнесли финал вместе:

— Таа-шаа-ан ми-и-раа.

Его пальцы дрогнули и вжались в ключицу крепче. Костяшками. До белых пятен на коже. Будто искали за что зацепиться.

А я слушала тишину. Она стояла в ушах, густая, плотная, как та, что заполняет купол за миг до прыжка. В ней тонуло всё: его дыхание у виска, мой пульс, острая боль от его пальцев. Тишина была ответом. Тишина была приговором.

Глава 2

Император Сайхан

Я смотрел на неё и ждал.

Тишина после её слов легла между нами, плотная, вязкая, как воздух после боя, когда противник уже повержен, а в твоей крови всё ещё бушует жажда. Луна сместилась, свет упал иначе, теперь он лежал на её плечах, на сбившихся розовых прядях, задевая краешек моей рубашки, которую она всё ещё прижимала к груди.

Ничего не произошло.

Врата не открылись. Пол под нашими ногами не дрогнул. И где-то внутри, под чешуёй, медленно разжался ледяной узел. Я не был до конца уверен, что сумею её отпустить, если портал откроется. Теперь проверять не пришлось.

Мия стояла, прикрыв глаза, и ресницы её едва подрагивали. Не от магии. От того, что внутри неё сейчас рушился целый мир. Я видел это по жилке на шее, по тому, как грудь поднялась и замерла, она забыла выдохнуть. Маленькая. Беззащитная. Тёплая. Живая. Чересчур живая для этого мира.

Переждал один удар её сердца. Потом ещё один. И только когда плечи её едва заметно опустились, признавая поражение, мои пальцы скользнули с ключицы на талию, разворачивая её к себе.

— Мия...

Она подняла глаза.

И я увидел то, чего не ожидал. Слеза. Кажется, люди называли это так. Одна-единственная капля на нижнем веке, дрогнула, набухла и сорвалась вниз, оставляя влажную дорожку на щеке.

Я смотрел на эту влагу и не мог отвести взгляд. Наги не плачут. Никогда. Ни от боли, ни от горя. А теперь эта маленькая человеческая женщина стояла передо мной с мокрой щекой, и мир на секунду перестал быть прежним. Пальцы поднялись сами, стёрли каплю большим пальцем, осторожно, как прикасаются к тому, чего не понимают до конца. Солёное. Горячее. Чужое. Я поднёс палец к губам, даже не осознав этого движения, и попробовал её горе на вкус.

Мия

Слеза ещё катилась по щеке, когда его палец скользнул следом, стёр влагу, задержался у виска. Я видела, как он поднёс этот палец к губам, но смысл жеста ускользал. В голове звенела пустота, та самая, какая остаётся после проваленного трюка.

Ритуал не сработал. Я выпила его кровь под полной луной, произнесла слова и осталась здесь. С ним. В его покоях, рубашке, с запахом сандала на коже и вкусом железа во рту. Домой я не вернусь

— Кто дал тебе свиток, Мия?

Я замотала головой, резко, как от боли. Губы дрогнули, но слов не было. Только всхлип, короткий, рваный. Перед глазами стояло лицо Тайры. Назвать предать. Промолчать соврать ему снова. Я не могла ни того, ни другого.

И от этого бессилия внутри что-то надломилось.

Зажала рот ладонью, но звук прорвался наружу: не плач, вой. Плечи затряслись. Пальцы вцепились в край его рубашки, колотило так, что зубы стучали.

— Ты защищаешь того, кто дал тебе свиток, — произнёс он негромко, почти себе. — Это делает тебе честь. Но запомни: тот, кто дал его, знал, что ритуал может не сработать. И всё равно отправил тебя ко мне в покои.

Он замолчал. Выдохнул где-то у виска. Одна рука легла под колени, вторая обхватила спину, и на мгновение я повисла в воздухе, потерянная, разбитая, но пойманная. Щека прижалась к его плечу. Хвост скользнул по голой щиколотке, холодная чешуя, горячая кожа.

Комната качнулась. Свечи поплыли, смазались в золотые полосы. Пол, стены, лунный свет, всё сместилось, потеряло резкость. Осталось только его тепло. Мерное движение. И тишина, которую нарушало лишь моё рваное дыхание.

Прохладные простыни обожгли спину. Послышался шорох, то ли чешуя о простыни, то ли ткань его рубашки. Он опустил меня и сел рядом. Пальцы накрыли мой сжатый кулак, осторожно, не разжимая сразу. Провёл большим пальцем по костяшкам, круг, ещё круг.

— Дай сюда.

Я разжала пальцы.

Он взял мою ладонь в свою и развернул к лунному свету. На коже алели две раны: тонкий порез от ножа, аккуратный, почти изящный, и рваная дырка от иглы, которую я вгоняла в себя, пока его губы… Я отогнала мысль.