Записи не делали меня дисциплинированной. Зато показывали, что голод редко приходил один.

В пятницу вечером в дверь позвонили.

Катя красила ногти за своим столом. Я складывала вещи в комод.

— Ты кого-то ждёшь? — спросила она.

— Нет.

На площадке стоял Василий. В одной руке цветы, в другой два пакета из супермаркета. У ног лежала спортивная сумка.

— Нашёл всё-таки, — сказал он с улыбкой.

Я не открыла дверь шире.

— Откуда адрес?

— Любимая тёща подсказала. Не стой столбом, пакеты тяжёлые.

Из комнаты вышла Катя. Увидела отца и остановилась.

— Я привёз продукты, — продолжил он. — Косте нужна нормальная еда. У меня совещание в понедельник, а рубашек чистых нет. Заодно собрал ваши вещи.

Он поднял спортивную сумку. Молния разошлась, наружу выглянул рукав голубой рубашки.

— Ты принёс мне свою стирку?

— Не чужому же человеку. Вер, хватит. Я сделал первый шаг.

— Ты приехал с работой для меня.

— Я приехал к семье.

Василий посмотрел поверх моего плеча, оценивая тесную прихожую.

— Кать, поехали домой. Комната твоя стоит. Я ничего не трогал.

— Я дома, — ответила дочь.

— Не начинай. Мать злится, тебе зачем в этом жить?

— Пап, я ушла сама.

Он сделал шаг к порогу. Я упёрлась ладонью в дверь.

— Не спорь с ней через меня и через порог. Взрослый вопрос решай со мной.

— Она несовершеннолетняя.

— Поэтому ты не будешь давить на неё в чужом подъезде.

Лицо Василия налилось цветом.

— Чужом? Уже чужой стала квартира, за которую ты платишь нашими деньгами?

— Адрес тебе не давала. Уходи.

— Сначала возьми продукты. Костя просил твои котлеты.

Я заглянула в пакет. Там лежали фарш, крупа, яблоки и Костины тетради. Сверху — учебник Кати, забытый на старой квартире.

— Вещи детей оставь. Остальное забери.

— Цветы хотя бы.

— Нет.

— Рубашки мне в понедельник нужны.

— Постирай.

Он коротко рассмеялся, словно ждал, что я тоже улыбнусь и впущу его.

— Без меня ты всё равно не справишься. Я даю тебе неделю.

— Время пошло во вторник.

Я забрала тетради и учебник. Катя подхватила пакет с вещами брата. Дверь закрылась перед букетом и спортивной сумкой.

Мы молчали, пока шаги не стихли. Потом у меня задрожали руки. Я прижала ладони к животу, но дрожь поднялась к плечам.

— Ты молодец, — сказала Катя.

— Не надо меня оценивать.

— Хорошо. Чай будешь?

— Буду.

Косте я набрала сама. Он сначала обрадовался тетрадям, потом спросил, почему папа вернулся с цветами и рубашками. Я ответила, что взрослые иногда путают просьбу о помощи с обязанностью другого человека. Сын хмыкнул: ему было всё равно, кто стирает, пока чистая форма появлялась утром. Мы договорились, что на выходных он привезёт свою одежду и сам запустит машинку у меня. После разговора я ещё минуту смотрела на детские носки в пакете и боролась с желанием постирать их заранее.

Катя поставила чай и молча подвинула мне сахар. Я попросила убрать одну ложку: дневник показывал, что после конфликтов я переставала замечать вкус. Это не превратило вечер в образцовую заботу о себе. Я всё равно съела два бутерброда стоя у раковины. Потом записала их без слова «сорвалась» и впервые не стала обещать начать настоящую жизнь утром.

В подъезде кто-то прошёл мимо нашей двери, и я вздрогнула. Проверила замок, заглянула в глазок, вернулась к столу. Собственное пространство не сделало меня смелой автоматически. Оно только дало дверь, которую я могла не открывать. За это право пришлось заплатить деньгами, теснотой и виной.

Катя ушла на кухню. Я позвонила маме.

— Ты дала Василию мой адрес?

— Он отец твоих детей. Что тут секретного?

— Я просила никому не говорить.

— Верочка, он с цветами ехал. Мужчина хочет помириться.

— Мама, больше никому не сообщай мои адреса, расписание и планы. Завтра я заберу у тебя запасной ключ.

— Ты мне не доверяешь?

— После сегодняшнего — нет.

Я закончила разговор до её ответа. Сообщение от Василия уже ждало на экране: «Без меня ты всё равно не справишься. Через неделю сама попросишься домой».

Я сохранила его в папку с документами. Потом повернула замок на второй оборот.

В спортивном зале зеркала занимали целую стену. Я увидела себя со всех сторон сразу: футболка натянулась на животе, колени в старых легинсах казались чужими. Остальные участницы уже разминались.

Молодой тренер хлопнул в ладони.

— Новенькая, в последний ряд. Темп не теряем.

В направлении клиники было написано «вводное занятие с оценкой переносимости нагрузки». Оценки никто не проводил. Через пять минут мы делали приседания.

— Ниже, ниже! — крикнул тренер. — С вашим весом каждый лишний сантиметр имеет значение.

Кто-то обернулся. Я опустилась ещё, колено прострелило болью.

— Не могу так глубоко.

— Можете. Вы просто привыкли себя жалеть.

Он поставил ладонь мне между лопаток и подтолкнул. Я выпрямилась.

— Не трогайте меня.

— Тогда результата не ждите.

В зеркале несколько лиц старательно смотрели в другую сторону. Тренер включил музыку громче и скомандовал перейти к выпадам.

Я дошла до раздевалки до конца упражнения. Пальцы плохо слушались, шнурок на кроссовке затянулся узлом. Хотелось вернуться и доказать, что я выдержу. Хотелось никогда больше не заходить туда.

На улице моросил снег с дождём. Возле остановки работала кондитерская. Я вошла погреться и увидела в витрине шоколадный торт с вишней.

— Целый или половину? — спросила продавщица.

— Целый.

Дома Катя была на курсах. Я сняла пальто, поставила коробку на складной стол и отрезала кусок. Потом второй. Третий ела прямо над коробкой, чтобы не пачкать тарелку.

Шоколад прилипал к нёбу. Сладость была слишком сильной, но я продолжала. Тренер говорил в голове про сантиметры и жалость. Я ела, чтобы заглушить его голос, и одновременно доказывала, что он прав.

На четвёртом куске стало тяжело дышать. Я положила вилку. В коробке осталась больше половины торта. Выбросить его казалось правильной сценой: закрыть крышку, выбежать к мусорным бакам, начать новую жизнь с понедельника.

Я убрала торт в холодильник.

Потом выпила воды и приняла душ. Колено ныло. На коже возле лопаток оставалось ощущение чужой ладони.

В дневнике написала: «Тренер сказал, что я жалею себя. Было стыдно. Купила торт. Съела три с половиной куска». Слова выглядели хуже, чем цифра на весах, зато были правдой.

Я открыла чат клиники. Илье Сергеевичу полагалось писать только по вопросам программы. Десять минут я составляла аккуратное сообщение, потом стёрла оправдания.

«На вводном занятии тренер комментировал мой вес при группе, толкнул в спину и заставлял приседать через боль. Я ушла. Дома съела несколько кусков торта. Колено болит».

Ответа сразу не было.

Катя вернулась через час. Открыла холодильник, увидела коробку.

— У кого праздник?

— У меня был плохой день.

— Ясно. Можно кусок?

— Можно.

Она достала две тарелки.

— Я больше не хочу.

— Тогда одну.

Катя не спросила, сколько я съела. Я не просила её спрятать торт или следить за мной. Она унесла тарелку в комнату и включила лекцию.

Позвонил Василий.

— Косте на неделю еды приготовь, — сказал он вместо приветствия. — Я заеду завтра.

— Нет.

— Он твой сын.

— Поэтому я могу прислать простые рецепты. Готовить будешь ты.

— У меня работа.

— У меня тоже.

— Вер, не доводи до абсурда. Котлеты ты всё равно умеешь лучше.

— В воскресенье Костя поест у меня. На остальные дни у него есть отец.

— То есть ребёнка бросила и торт себе купила?

Я посмотрела на коробку в холодильнике.

— Торт не имеет отношения к твоей плите.

— Ты стала какая-то злая.

— Я стала заканчивать разговоры, в которых мне дают задания.