— Дома чисто. Я готовлю то, что он любит. С детьми всё на мне, ему не приходится отпрашиваться. Рубашки всегда готовы, счета оплачены вовремя…

— Вот и держи марку, — перебила мама. — Хорошими жёнами не разбрасываются.

Я замолчала. Перечисленное было правдой, только в этом списке не оказалось меня. Ни моего смеха, ни разговоров, ни того, как я умею находить ошибку в отчёте из сотен строк. Даже имя прозвучало лишь в мамином «Верочка», от которого я снова почувствовала себя девочкой с грязью под стиральной машиной.

Василий отложил телефон и потянулся за яблоком.

— Тёща, вы долго ещё? Нормально у нас всё.

Он говорил легко, и я ухватилась за эту лёгкость. Муж сидел за нашим столом, ел купленные мной яблоки, Костя возился с задачей, Катя сердито ходила за стеной. Обычный вечер. Мама всегда находила изъян даже в новой вещи, а наш брак длился столько лет. Факты были на моей стороне.

Когда Мария Павловна собралась, я упаковала ей курицу в контейнер. Она отказывалась ровно до того момента, пока крышка не защёлкнулась.

— Кате передай, что я ради неё говорю. Потом поздно будет исправлять.

— Передам.

— И про себя подумай. Васечка видный мужчина, вокруг таких всегда крутятся.

Я проводила её до лифта и постояла в коридоре, пока цифры над дверью не дошли от нашего этажа до первого. В квартире стало тише. Из комнаты Кости снова слышалась игра, на кухне работала вода.

Катя сидела на кровати, поджав одну ногу, и листала конспект. Тарелка с ужином стояла на подоконнике.

— Остынет, — сказала я.

— Уже.

Я взяла тарелку, собираясь отнести на кухню и разогреть. Катя закрыла конспект.

— Бабушка умеет сделать так, что любая женщина рядом с ней какая-то неправильная.

— Она переживает за тебя.

— Она меня обозвала.

— Я попросила её прекратить.

— Ты попросила её «не начинать», потому что я устала. Получается, если бы я выспалась, можно было продолжать.

Я открыла рот и не нашла ответа. У Кати были резкие формулировки, особенно после курсов, когда болела голова. Я могла напомнить про уважение к старшим или объяснить, что с бабушкой нельзя разговаривать в лоб. Вместо этого посмотрела на розовые пряди, лёгшие на серый свитер. Дочь выбрала этот цвет сама и два вечера возилась в ванной, оттирая пятна краски с раковины. Я тогда рассердилась, но пятна отмыла.

— Разогреть?

Катя забрала тарелку из моих рук.

— Я сама.

Она прошла мимо меня. Дверь оставила открытой, и это было лучше, чем могло случиться. Я поправила покрывало, подняла с пола носок и только возле кухни поняла, что несу его с собой.

Василий стоял у шкафа в спальне и перебирал ящик.

— Вер, а чистые носки где?

— В верхнем ящике, как всегда.

— Там две пары всего.

— Остальные в стирке.

Он недовольно щёлкнул языком.

— Мне на неделю надо. Поставь машинку, ладно?

В корзине лежали полотенца, Костина форма и мои вещи. Носки можно было постирать утром или самому выбрать режим, который Василий знал не хуже меня. Я уже приготовила слова. «Сегодня не успела». «На работе отчёт». «Мама приехала». Все они звучали оправданием, хотя меня никто пока не обвинял.

— Поставлю.

Я загрузила бельё и протёрла воду возле раковины. Белая мамина салфетка лежала сверху в мусорном ведре; серая полоса проступала на ней ровно и отчётливо. Я прижала салфетку очистками, чтобы не видеть.

К половине одиннадцатого дети разошлись по комнатам. Я проверила будильник, положила телефон заряжаться и легла рядом с Василием. Матрас под ним едва заметно вздрагивал: он печатал сообщение, держа телефон возле груди.

— С кем переписываешься?

Вопрос успел подняться до языка. Мамино «вокруг таких всегда крутятся» стояло в памяти неприятным послевкусием. Спросить означало признать, что она сумела меня напугать. Ещё хуже — показать Василию недоверие после обычного семейного вечера.

Он усмехнулся чему-то на экране и заметил мой взгляд.

— Что?

— Ничего. Свет выключишь?

— Сейчас.

Василий положил телефон экраном вниз. Комната погасла через несколько минут, а я продолжала видеть на тумбочке его чёрный прямоугольник. Хотелось протянуть руку, перевернуть, спросить прямо. Я могла это сделать и решила лежать тихо.

Когда сон так и не пришёл, фраза «меня устраивает моя жизнь» впервые показалась мне чужой, как ответ, который много раз повторяешь и однажды забываешь, откуда выучил.

В четверг утром контейнер с обедом остался на кухонной столешнице.

Я заметила его, когда вернулась из прихожей за ключами. Василий уже стоял у двери, натягивая перчатки. На экране его телефона светилась карта города, поверх неё всплыло сообщение, которое он сразу смахнул.

— Обед возьми.

— Сегодня весь день по объектам. Где-нибудь перехвачу.

Я придержала для него дверь. За три дня после маминого визита ничего особенного не произошло. Белая салфетка исчезла вместе с мусором, Катя разговаривала с бабушкой только в семейном чате и отвечала на её нравоучения фотографиями учебников, Костя дважды забывал форму для физкультуры. Василий возвращался поздно, ссылался на работу и засыпал раньше, чем я успевала спросить о выходных.

Телефон он теперь почти всегда держал при себе. Я замечала это и каждый раз находила объяснение раньше, чем появлялся вопрос.

— Вечером будешь?

— Задержусь. У нас сдача на Садовой.

— Во сколько примерно?

Василий посмотрел на часы.

— Вер, я уже опаздываю. Не жди с ужином.

Он быстро поцеловал меня возле виска и вышел. Через несколько секунд хлопнула дверь подъезда.

Контейнер простоял передо мной ещё минуту. Внутри лежали гречка, котлета и два ломтика огурца, которые я положила сверху, чтобы обед выглядел аккуратнее. Я убрала его в холодильник, написала Косте напоминание про физкультуру и побежала на автобус.

В бухгалтерии пахло мокрыми куртками, дешёвым кофе и бумагой из принтера. До обеда нужно было закрыть начисления подрядчика, найти расхождение в отчёте по трём домам и подготовить ответ жильцу, который второй месяц требовал объяснить пеню в сорок семь рублей. Я включила компьютер, открыла рабочую почту и почти сразу перестала думать о телефоне Василия.

В одиннадцать сорок погас свет.

Сначала исчез гул ламп. Потом замолчали компьютеры, и в тишине особенно громко запищали источники бесперебойного питания. За стеной кто-то выругался. Принтер выплюнул недопечатанный лист и застыл с красным индикатором.

— Только не сегодня, — простонала Лида за соседним столом. — Я декларацию не сохранила.

— Автосохранение должно быть.

— «Должно быть» и «есть» — разные формы издевательства.

Я сняла трубку внутреннего телефона, но он тоже не работал. Мобильная связь осталась; в общем чате уже появилось сообщение от завхоза: авария на подстанции, специалисты едут, срок восстановления неизвестен.

В коридоре заговорили посетители. Электронная очередь погасла, терминал оплаты не принимал карты, а специалисты не могли открыть лицевые счета. Через десять минут возле кабинета начальницы собрались жильцы, которым было совершенно безразлично, что наш сервер выключился вместе со светом.

— Я отпросилась с работы! — возмущалась женщина в синем пуховике. — Вы мне за это заплатите?

Мы с Лидой вынесли стулья из приёмной, записали номера телефонов тех, чьи вопросы нельзя было решить без базы, и объясняли одно и то же разными словами. Мужчина с папкой требовал письменный отказ. Бабушка у окна просила просто посмотреть квитанцию, потому что дома внук сердится, когда она задаёт вопросы. Я проверила сумму на её бумаге вручную и написала, куда позвонить после восстановления системы.

К часу свет так и не появился. Начальница вышла из кабинета с телефоном у уха, выслушала завхоза и остановилась посреди коридора.

— Всё, посетителей на сегодня распускаем. Бухгалтерия остаётся до двух, сохраняем документы, которые можно разобрать без базы. Если подачу не восстановят, едете домой. Завтра приходим на час раньше.