Список желаний оказался труднее списка платежей. После первых четырёх пунктов я начала добавлять нужное детям. Вычеркнула. Потом написала: «Сходить в кафе одной и не делать вид, что жду человека». На следующий день выполнила именно это: выпила кофе у окна, читая книгу, и выдержала двадцать минут без телефона.

Телефон молчал. Илья не мог знать о решении суда. Несколько месяцев я ждала, что мужчина сам выберет момент и спасёт меня от собственного желания.

Мы когда-то спорили о романе, который он считал слишком аккуратным. Я сфотографировала обложку книги в магазине и отправила: «Прочла. Финал всё равно трусливый».

Ответ пришёл через час.

«Согласен насчёт финала. Рад, что вы написали».

Я долго смотрела на вежливую точку. Потом добавила: «Я больше не ваша пациентка и официально разведена. Это не приглашение, просто важный контекст».

Илья ответил не сразу.

«Спасибо за доверие. Если через несколько недель вы всё ещё захотите встретиться, я предложу кофе. Без отчётов и медицинских вопросов».

Мне хотелось написать, что можно завтра. Несколько недель были разумными и раздражающими.

«Хочу», — отправила я.

В квартире ничего не изменилось. Диван скрипел, на столе лежал развод, в холодильнике стоял торт Лиды. Но решение впервые принадлежало мне.

Перед встречей я переоделась четыре раза. Катя предложила чёрный жакет и широкие брюки, потом увидела, как я держу спину.

— Тебе неудобно.

— Это модно.

— Модно, когда человек в этом дышит.

Мы выбрали синюю блузку, тёмные джинсы и серьги, которые я давно считала слишком заметными. Катя поправила воротник и отступила.

— Теперь ты похожа на себя. Только на свидании не рассказывай всё про нас.

— Я не на собеседование иду.

— Именно поэтому.

Илья ждал у обычного кафе возле книжного магазина. Без медицинской формы он казался менее собранным: рукав пальто немного помят, шарф завязан несимметрично. Это успокоило.

— Добрый вечер, Вера.

— Вы всё ещё на «вы»?

— Пока не договоримся иначе.

Мы договорились перейти на «ты» после второго кофе. Официантка принесла меню. Я выбрала десерт и сразу сказала:

— Сегодня был нормальный ужин, так что я не вместо него.

Илья закрыл своё меню.

— Сегодня я не веду приём. Десерт не требует объяснительной.

Я покраснела и всё равно заказала пирожное.

Первые десять минут оба вели себя слишком правильно. Илья не спрашивал о питании так заметно, что отсутствие вопроса стало отдельной темой. Я спросила, можно ли вообще упоминать клинику. Он ответил, что прошлый опыт существует, но не должен давать ему власть в настоящем разговоре. Если я не хочу обсуждать анализы и вес, он не будет.

— А если я сама начну оправдываться за еду?

— Могу спросить, хочешь ли ты остановиться. Но оценивать не стану.

— Звучит как инструкция.

— Я предупреждал, что иногда прячусь за ними.

Мы оба рассмеялись, и напряжение спало.

Я рассказала, как мама проверяла пыль белой салфеткой. Илья не назвал её токсичной и не предложил прекратить общение. Спросил, что я делаю сейчас. Я описала месяц тишины и заметила новый тон: говорила как человек, принявший решение, и больше не сводила себя к жертве чужого характера.

Мы говорили о работе. Я рассказала, как один подрядчик прислал расчёт в фотографии, снятой боком. Илья признался, что прячется за инструкциями, когда близкому плохо.

— С пациентом есть границы и порядок. С сестрой, другом или женщиной, которая нравится, можно сказать не то.

— Поэтому ты предпочитаешь молчать?

— Иногда. Это тоже способ ошибиться.

Он спросил о Кате и Косте, но не оценивал мои решения. Я расспросила о его жизни вне клиники. Оказалось, он чинит старые радиоприёмники и ни один пока не работает дольше недели.

— Удивительно, что тебе доверяют людей.

— Людей я не паяю.

Мы смеялись слишком громко для аккуратного первого свидания.

Счёт мы разделили. Илья предложил заплатить, я сказала, что сегодня хочу половину. Он не устроил спор о мужской роли и не превратил согласие в демонстрацию. На улице спросил, холодно ли мне, но не накинул свой шарф без разрешения. Простые мелочи казались непривычными именно потому, что в них оставалось место для ответа.

У такси Илья остановился.

— Можно взять тебя за руку?

Простой вопрос ударил сильнее комплимента. Василий давно касался без вопроса: как собственности, которую можно придвинуть.

— Можно.

Илья держал мою ладонь, пока подъезжала машина. Не пытался поцеловать и не задерживал дверь.

Дома я нашла сообщение: «Я хочу увидеть тебя снова. Уже не как врач. Можно?»

Я ответила: «Можно». И только потом заметила, что улыбаюсь собственному отражению в тёмном окне.

На выставке я задержалась возле картины, где женщина сидела спиной к зрителю. Илья не стал объяснять замысел художника, хотя прочитал описание. Спросил, что вижу я. Ответила: человек отдыхает, пока никто не требует повернуться. Он посмотрел на меня, но не связал картину с моим браком вслух.

В музейном кафе я выбрала чай. Илья — кофе и пирог. Раньше его выбор показался бы профессиональной проверкой: можно ли диетологу сладкое. Теперь я поймала эту мысль и отпустила. Он был мужчиной с пирогом, а не ходячим правилом.

На второй встрече Илья предложил выставку, а потом ресторан с живой музыкой. Через двадцать минут в зале стало тесно от голосов. Я начала отвечать короче.

— Здесь шумно? — спросил он.

— Немного.

— Тогда уйдём. Рядом набережная.

— Ты бронировал стол.

— Стол переживёт.

Он не называл уход жертвой и не ждал благодарности. Мы купили кофе в бумажных стаканах и долго шли вдоль воды. Я рассказывала о Катиных экзаменах, он — о пациентской школе, которую хотел сделать менее назидательной.

У подъезда мы ещё десять минут обсуждали следующую выставку, потому что оба боялись перейти к прощанию. Я замечала каждую паузу и сравнивала её с первым свиданием с Василием, хотя сравнение было несправедливо к нам обоим. Илья не обязан был выигрывать конкурс у бывшего мужа; я не обязана была доказывать правильность нового выбора скоростью близости.

Когда он спросил о поцелуе, я сначала кивнула автоматически. Потом заставила себя произнести «да», чтобы услышать собственное согласие. Этот звук оказался важнее того, насколько красиво всё получится.

У подъезда разговор закончился, а расходиться не хотелось.

— Можно тебя поцеловать? — спросил Илья.

Я кивнула, потом сказала вслух:

— Да.

Первое прикосновение было осторожным. Потом я сама приблизилась, ухватилась за лацкан его пальто. Когда ладонь Ильи легла на мою талию, под одеждой сразу возникли все складки, мягкость и кожа, которых он якобы не замечал.

Я отступила.

— Прости.

— Остановились.

— Ты влюбился в результат своей работы. Удобно: вылечил женщину и получил улучшенную версию.

Илья не потянулся снова.

— Я не создавал твой характер, смех и смелость. И не имею права убеждать тебя, что страх неправильный.

— Ты всё равно видел мой дневник и вес.

— Поэтому я завершил ведение и ждал. Если этого недостаточно для безопасности, мы можем остановить отношения.

Стыд говорил голосом Василия и мамы одновременно: мужчине нравится результат, пока кожа скрыта одеждой; стоит увидеть ближе — отвернётся. Я знала, откуда взялась мысль, но знание не делало её тише. Илья не мог одним правильным ответом переписать годы.

— Я хочу продолжать, только медленно, — сказала я.

— Тогда медленно. Сегодня уже достаточно.

Он не попросил ещё один поцелуй в награду за понимание.

Мне хотелось, чтобы он спорил, перечислял достоинства тела, доказывал желание. Тогда ответственность снова была бы на нём.

— Я не знаю, чего хочу.