Мы готовили вместе. Он чистил овощи медленно, снимая половину моркови с кожурой. Я не отбирала нож. Костя проснулся, выпил несколько ложек бульона и снова лёг.

К вечеру температура снизилась. Василий предложил мне остаться на ночь, потому что «вдруг поднимется». Я согласилась ради сына и легла на диване.

Около двух Костя позвал воды. Мы оба пришли в комнату. После лекарства он уснул, а Василий сел рядом со мной на диван.

— Вот видишь, мы можем нормально быть семьёй.

Он придвинулся. Его колено коснулось моего.

— Мы сейчас родители больного ребёнка.

— А раньше ты любила, когда я рядом.

— Раньше ты не приводил Алину в нашу постель.

— Опять начинаешь.

Я встала и перенесла подушку в кресло.

— Если ещё раз попытаешься превратить болезнь Кости в примирение, я вызову Лиду и уеду. Ты останешься с ним сам.

Василий ушёл в спальню, громко закрыв дверь.

Ночью температура снова поднялась. Василий первым услышал, как Костя закашлялся, но позвал меня из спальни. Я не пошла одна: принесла градусник и протянула ему. Он измерял, записывал время, звонил в неотложную консультацию. Я сидела рядом с сыном и удерживала себя от привычного перехвата каждой задачи.

— Ты всё равно лучше понимаешь, — раздражённо сказал Василий, когда запутался в дозировке.

— Поэтому объясню один раз. Давать будешь ты.

Он сверился с листом врача. Ошибки не произошло. Мир не рухнул от того, что отец потратил десять минут на инструкцию.

К четырём Костя уснул. На кухне Василий тихо спросил, правда ли я никогда не вернусь. Я ответила, что обсуждать брак ночью возле комнаты больного ребёнка не буду. Он назвал это холодностью. Я вспомнила, сколько раз раньше принимала обвинение только потому, что была слишком усталой для спора, и ушла на диван.

К утру я написала начальнице, что задержусь до повторного прихода врача, а Василий сообщил клиенту новый час встречи. Ни один мир не остановился. Он сам приготовил Косте кашу, переспросив пропорции только один раз. Я не поправила густоту и не вытерла плиту перед уходом. Забота о сыне была выполнена достаточно, хотя кухня не выглядела так, как при мне.

Утром Костя увидел нас на кухне и оживился.

— Вы помирились?

Я поставила перед ним чай.

— Нет. Мы оба заботились о тебе. Родителями мы останемся, супругами больше не будем.

— А если папа попросит прощения, ты всё равно его не простишь?

Василий замер у раковины. Я могла ответить быстро и сделать его виноватым перед сыном. Вместо этого села рядом.

— Прощение и возвращение — разные вещи. Тебе сейчас не надо решать за нас.

Костя нахмурился и потянул чай через трубочку, хотя был для неё слишком взрослым.

— Всё у вас сложно.

— Да.

Он ждал более удобного ответа. У меня его не было.

На открытую прогулку клиники пришли двенадцать человек. Новая тренер, Оксана, сразу разделила нас на две группы.

— Быстрые идут большой круг. Спокойная группа — короткий. Можно перейти в другую в любой момент, объяснять никому не нужно.

Я выбрала короткий. Рядом шла пожилая женщина с палками и молодой мужчина после операции на колене. Никто не смотрел, насколько быстро я дышу.

После второго круга начался дождь. Половина группы спряталась под навесом. Оксана объявила занятие законченным, но мне оставалось десять минут по плану.

— Я ещё один пройду, — сказала я.

— Одна не пойдёте, мероприятие пока на мне, — отозвался Илья.

Он собирал анкеты возле столика. Передал папку Оксане и пошёл рядом. Темп выбрал мой, не подчёркивая этого.

— Как новая работа с нагрузкой? — спросил он.

— Никто не кричит. Подозрительно.

— Оксана кричит только на самокаты, которые едут по беговой дорожке.

Один такой самокат промчался мимо. Илья молча поднял бровь, и я рассмеялась.

Мы говорили о работе. Я рассказала про посетителей, которые считают бухгалтера виноватым в каждом тарифе. Он — про пациентов, приносящих список советов из интернета и обижающихся, когда врач не назначает всё сразу.

— А родственники? — спросила я. — Вам тоже советуют лечить людей иначе?

— Моя сестра уверена, что я неправильно варю суп.

— Это медицинское заключение?

— Объективное. В студенчестве я сварил курицу вместе с пакетом субпродуктов. Пакет расплавился.

Я остановилась от смеха и опёрлась на мокрую спинку скамейки.

— Вы смеётесь, а я неделю ел гречку.

Илья смотрел на меня открыто. На секунду разговор перестал быть врачебным. Я первой отвела глаза и продолжила идти.

На втором круге мы заговорили о книгах. Илья признался, что перечитывает детективы с конца: сначала проверяет, убедителен ли преступник, потом возвращается к началу. Я назвала это бухгалтерским подходом к литературе. Он спросил, почему я тогда читаю романы, где героини прощают всё после одного монолога. Ответ пришёл не сразу: потому что раньше мне хотелось верить в дешёвое исправление, которое не требует менять жизнь.

Дождь усилился. Илья предложил укрыться, но я решила закончить круг. Он не превратил это в испытание и не подгонял. Мы прошли последнюю дорожку медленнее, обсуждая советы родственников. Его сестра присылала рецепты супа, мама Веры — правила правильной женщины.

— Разница в том, что суп можно не есть, — сказал Илья.

— С мамой я только недавно узнала, что тоже можно.

У финиша Оксана отметила не километры, а самочувствие. Я написала: дыхание восстановилось за три минуты, колено не болит, настроение лучше. Такой отчёт впервые описывал тело без оценки его красоты.

После третьего круга ноги гудели, но не болели. Я впервые различила усталость от движения и боль, которую раньше считала обязательной ценой результата. Оксана напомнила выпить воды и не добавлять дома тренировку «для верности». Я послушалась без ощущения, что меня щадят.

У входа он не предложил подвезти. Попрощался со всей группой и позже прислал общий снимок в чат мероприятия.

На фотографии я стояла не с края. Дождевик блестел, волосы выбились из капюшона, лицо было красным. Я собиралась удалить снимок, но Катя забрала телефон.

— Нормальная фотография.

— Я мокрая.

— Все мокрые. Сохраняю.

Она не сказала, что я выгляжу худее. Отметила только, что я не спряталась за высоким мужчиной впереди.

Вечером позвонила мама. Кто-то из родственников переслал ей снимок.

— Не обольщайся, Верочка. Он просто врач. Такие со всеми любезные.

— Я ничего тебе про Илью не рассказывала.

— По глазам видно. И Катя рядом опять с этими розовыми концами. В приличном месте могла бы…

— Мама, мы договаривались: моё тело, развод и внешность Кати ты не обсуждаешь.

— Я только сказала…

— Это второе нарушение за один разговор. Я заканчиваю.

— Совсем мать слушать перестала.

— Услышимся в другой день.

Я отключилась. Сердце стучало сильнее, чем после третьего круга. Катя сидела напротив и делала вид, что читает.

— Спасибо, — сказала она.

— Я должна была так говорить много лет назад.

— Зато сейчас сказала.

На экране осталась фотография. Я увеличила её, нашла Илью в последнем ряду и быстро вернула общий вид.

Василий сказал, что хочет обсудить расписание детей. На столе вместо документов стояли свечи.

Он приготовил салат с печёными овощами и купил лимонные пирожные из нашего старого ресторана. Возле тарелок разложил фотографии: свадьба, Костины первые шаги, Катя в огромном школьном банте.

— Ты просил прийти без детей ради расписания.

— Сначала поедим. Нельзя же двадцать лет выбросить.

Я села, не снимая жакет.

— Говори.

— Я готов забыть всё, что было. Ты погуляла, пожила отдельно, доказала себе, что можешь. Давай начнём заново.

— Что именно ты готов забыть?

— Эти суды, твои обвинения. Я тоже наговорил лишнего.