— Одну чашку с блюдцем таки грохнули при переезде, — без всякого сожаления отозвалась давняя знакомая.

— Сестра живет на Киевской, а фочка — на Киевской.

— Значит, на одной улице живут?

— Как аз на азных! Она — на Киевской, а она — на Киевской.

В кино шел фильм «По семейным обстоятельствам». Народ, сидящий в зале, сдержанно хихикал. Мы с Зойкой, согласно билетам, разместились на своих местах в последнем ряду. Местах для поцелуев.

Только вот никаких поцелуев мы с ней вовсе не планировали. Я для Зойки был просто пацаном со двора. Своим, верным, надежным. Тем, кто всегда придет на помощь, даст списать домашку и защитит от нападок хулиганов. Да и она, веселая, громкая, шебутная, прочно заняла в моем сознании место подруги детства.

Но я ничуть не обижался на маму с бабушкой за неудачную попытку сватовства. Ведь все было просто прекрасно!

Советский кинотеатр семидесятых.

Никакой тебе гогочущей публики с пачками чипсов и огромными ведрами попкорна. Никакой рекламы на полчаса. Люди пришли в кино просто смотреть кино. Сидят и наслаждаются старым советским фильмом.

Хотя какой же он сейчас старый? Только-только в прокат вышел.

— Постой… Погоди… — раздался вдруг шепот неподалеку. — Я так не могу!

— Да ладно! Никто не смотрит! Ну чего ты ломаешься?

— Да не могу я…

Шепот становился все громче. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Никита… Не надо!

Никита?

Я, оторвавшись от прехорошенького личика Марины Дюжевой на экране, посмотрел в правый угол.

На том же ряду, только в уголочке, примостилась парочка.

Ба! Да это ж Никита! Тот самый смазливый нахимовец, которого у спального корпуса на Пеньковой улице чмокала в щечку девушка.

Я наклонившись вперед, посмотрел внимательнее. В темноте, конечно, плохо разберешь, кто есть кто, но, кажись, и впрямь сегодняшняя спутница нахимовца Никиты не имела совершенно ничего общего с той, на чьем колене он сейчас примостил свою наглую и уверенную лапищу. Та — невысокая, кругленькая, курносая… Одним словом — простушка. А тут — прямо супермодель!

Но этой супермодели, кажется, была совсем не по нраву настойчивость ловеласа в бескозырке.

— Никита… Не надо! — девушка уже в третий раз убрала настойчивую руку нахимовца.

Тьфу ты! Да какой же это нахимовец? Так, название одно! Только форму позорит.

Испуганный шепот барышни становился все громче, равно как и грубоватые намеки ловеласа, соскучившегося в казарме по женской ласке. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Да хватит уже! — наконец во весь голос вскрикнула девушка.

Никита негромко ругнулся. Народ начал оборачиваться.

— Слышь, пацан! — придвинувшись ближе, негромко, но веско сказал я. — Руки убрал от девчонки!

— А то че? — не убирая рук, отозвался «Казанова».

И снова повернулся к девчонке.

— А то я тебе их вырву и в одно место вставлю! — неожиданно поддержал меня другой голос.

Это еще какой-то мужик вмешался. Массивный и грузный. Сидел, зажав между ног огромный портфель, и устало обмахивался «Вечеркой».

Еще какой-то парень, длинноволосый и плечистый, сидящий на два ряда впереди, тоже сурово глянул на Никиту.

Наглец, который уже было вскинулся, замолк. Покорно убрал от девчонки свои клешни. Даже чуток отодвинулся. А после сеанса, зыркнув на меня, точно волк, быстро куда-то ретировался вместе с ней.

— Фу какой мерзкий тип! — не сдержалась Зойка, глядя на удаляющуюся холеную фигуру в нахимовской форме. И спохватилась: — Ой! Это из ваших, что ли? Я сразу как-то не сообразила.

— К сожалению, — хмуро ответил я.

— И чего она его сразу не пошлет? — недоумевала честная и бесхитростная подруга детства.

— Фиг его знает, зачем вы, девочки, красивых любите, — пожал я плечами. — Да хрен с ним! Больно нужно на этого субчика время тратить! Пойдем-ка лучше пройдемся! А то я вспотел уже тут сидеть.

— Слушай, Антошка! — предложила Зойка. — А может, по ситро? За встречу! Ну раз уж шампанское тебе нельзя!

— Заметано! — согласился я. — По ситро. Я «Тархун» буду. Погнали! И потом по мороженому! Только чур, плачу я!

Эх, где же он… мой первый увал…

Как не бывал…

Снова двор Нахимовского училища. Десять свободных минут. Учебник английского и голова, которая, кажись, вот-вот лопнет от перенапряжения. Пятидесятилетний мозг нахимовца Молотова категорически отказывался воспринимать в душных коридорах ненавистный «Present Perfect». Надо срочно пролезть сквозь дебри этих «past» и «present». Потому что без должного знания «инглиша» меня сто пудов из училища выпрут, на радость Клячкину.

Вот я и вышел чуток прогуляться.

Может, хоть на улице хорошая мысля придет в голову?

— I have already finished my work… — бормотал я себе под нос, шатаясь туда-сюда вдоль забора. — Или I finished? Где Present Perfect? И в чем разница? И тут, и тут работа закончена…

— I have already finished, — раздался рядышком чей-то звонкий голос. — Если действие завершено, и виден результат — это Present Perfect. Например, ты в наряде помыл пол, и он чистый.

Я вздрогнул.

— Добрый день! — улыбнулась подошедшая к забору девчушка.

— Добрый! — я одернул форму, выпрямился и тоже подошел поближе.

Маша. Девушка моего однокурсника Костика.

— Зубарева Константина можно позвать? — вежливо попросила пришедшая.

— А чего нет? Можно, конечно! Шаров! — окликнул я Леньку, который терся поблизости. — Эй, Шаров!

— Чего? — добродушно отозвался парень.

— Зубарева свистни, будь другом! — попросил я. — Ты ж с ним постоянно ходишь? Знать должен, где он!

— Сей момент! — покладисто кивнул приятель и сосед по парте Костика.

И быстро зашагал по двору.

— А ты английский учишь? — спросила вдруг Маша.

И тут же потупила глазки и зарделась. Будто стеснялась своего вопроса.

— Йес! — вздохнул я. — Не немецкий точно. Хотя жаль. Так бы я хоть «Хенде хох!» и «Гитлер капут!» смог на уроке сказать.

— Во временах разобраться не можешь? — понимающе улыбнулась девушка.

— В них, родимых… — подтвердил я. — Я просто английский… ну, скажем так, давно учил.

Не признаваться же ей в самом деле, что с тех пор, как я в последний раз произносил фразу: «Who is on duty today?» прошло несколько десятилетий?

— Ой! — воскликнула вдруг Маша. — Сейчас, погоди!

Порылась немножко в своем портфельчике и протянула мне какой-то листочек, с обеих сторон исписанный мелким почерком.

— Вот! «Шпора» с временами! Тут все прямо подробно расписано. И настоящее, и прошедшее, и будущее… Когда что употребляется… Держи! Это я себе еще года три назад сделала. Сама пользовалась. Теперь уже не надо…

Вот это мне подфартило! Знатный подгон!

— Ого! — воскликнул я, беря неожиданный и оттого очень приятный презент. — Мерси тебе боку! То есть thank you very much, добрая фея!

И спохватился:

— Ладно, я пойду! Вон твой Ромео уже нарисовался! Пока!

— Ну что, пацаны? — громко воскликнул Ромка Черепанов, бодро плескаясь вечером в умывальнике. — Мы сегодня как? Сразу в люльку или еще потрещим чуток?

— Тебе точно лучше в люльку! — посоветовал ему «Мачта» — Марат Ахметов. — У тебя, Черепанов, глотка такая, что хоть боцманом на судно иди! Мигом офицер-воспитатель припрется. Когда ты орешь, аж на улице слышно.

— Да это я командный голос вырабатываю! — пошутил Ромка.

— А может, страшилки потравим? — предложил Леня Шаров. — Ну, самую чуточку. Каждый по одной!

— Пацаны! — зевнув, сказал Ахметов. — Вам не надоело?

— А че такого? — изумился Ленька.

— А то! — попенял пацанам серьезный старшина. — Я с вами каждый день, как в пионерском лагере. То на днях Ромка Мишку пастой хотел по приколу измазать, то теперь вот страшилки… «Гробик на колесиках», «Рука в стене»… Все еще детство в одном месте играет? Лично я сразу лягу спать! И Вам советую!