Костик отступать не собирался, даже несмотря на то, чтобы по габаритам существенно уступал любому из второкурсников.

— Я тоже девчонке звоню! — гнул свое безумный влюбленный. — Просто… просто она…

Угу. Просто она с тобой говорить не хочет.

— Значит, так! — авторитетно вмешался широкоплечий здоровяк Тема Угольский. — Не знаю, что там у тебя с твоей любезной, и знать не хочу. Но у тебя последняя попытка до нее дозвониться. Ровно одна минута. — И, глянув на наручные часы, поторопил Зубарева: — А потом — шагом марш отсюда! Время пошло.

Костик, кивнув, живо закрутил телефонный диск.

— Алло! — быстрым шепотом затараторил нахимовец. — Алло, Маша… Только, пожалуйста, не бросай трубку!

И тут же обреченно сник, услышав короткие гудки.

— Что, пацан, бортанули тебя? — подколол парня Никита. — Не хочет говорить? Бывает. Да не дрейфь ты! Было б из-за чего нюни пускать! Другую найдешь! Бросит Маша — будет Даша. Ну или там Наташа…

Костик, сжав кулаки, повернулся к ловеласу. Он его еще с построения на дух не переносил.

Неужели кинется?

Я, поймав взгляд Зубарева, едва заметно покачал головой. «Не вздумай, мол». Опасно. «Старики» Костика быстро в стену замуруют.

Парень еще пару секунд сверлил Углова взглядом, полным ярости. А потом, молча повернувшись на каблуках, зашагал в роту.

Значит, поссорились. И поделом. Я еще тогда, в прошлый раз у телефона, подумал: а ну как Маше надоедят зубаревские истерики, и пошлет она своего ревнивца подальше? Так и случилось. Вот и сейчас даже с десятого раза разговаривать не стала. Бросает трубку.

Пофиг. Сам виноват, сам пусть и выкручивается.

— Алло! — волнуясь, сказал я трубку, когда подошла моя очередь. — Лиза? Это я, Антон…

Спалось мне в ту ночь плохо. Наверное, от того, что всего за один день произошла целая куча событий. Я долго ворочался. А потом, поняв, что Морфей не собирается забирать меня в свои объятья, спустил ноги с кровати, надел шлепки и потопал в умывальник.

Постою, пожалуй, чуток у открытого окошка, подышу воздухом и нырну обратно в койку.

Но еще на подходе к умывальнику я услышал тихий взволнованный разговор.

Что происходит?

— Да говорю тебе, сработает! — уверенно втирал первый голос, с привычной нагловатой убежденностью, которая не терпела возражений.

— А мне кажется, ерунда какая-то! — голос второго собеседника, напротив, звучал неуверенно и даже испуганно. — А вдруг не получится?

— А чего не получится-то?

— Да я вот в школе тоже как-то заболеть хотел. Целую неделю сидел без шапки во дворе на лавке по два часа в день. Будто какой-то долбанутый полярник. А в итоге ни фига! Вся семья гриппом переболела, а мне хоть бы хны!

— Ты задрал уже, Зяблик! — первый начал заметно раздражаться. — Вечно ты ныть начинаешь! Делай, как я сказал! Постоишь минут десять, и все! Завтра результат гарантирован!

— Я не ною… — тихо попытался возразить ему второй голос. — Я просто говорю, что если прознают, мало не покажется.

Я узнал голоса обоих.

Вон они где, Шерочка с Машерочкой… Сашка Зяблик и Женька Клячкин. А я, признаться, даже не заметил поначалу, когда в умывальник собрался, что койки этих двух нахимовцев пусты. Сашка, видать, решил откосить от уроков. А Клячкин вызвался помочь.

Вот уже не первый день эти двое чуть ли не под ручку по училищу ходят. Даже сегодня после увала в чипок вдвоем намылились. Зяблик на зарядке ногу натер — так Клячкин ему тут же пластырь из запасов щедро выдал. Прям будто лучшие друзья.

Я никак не мог взять в толк: с чего вдруг наш мажор, презирающий всех и вся, решил взять шефство над неуверенным, слабеньким бабушкиным внуком? Что послужило причиной внезапно возникшей дружбы?

Да и остальные пацаны этого совершенно не понимали.

Может, Сашке просто грустно? Ведь ему, как ни крути, труднее всех приходится. Изнеженный он у нас очень. Прямо комнатное растение. Даже удивительно, как он еще в лагере не сдался. «Мачта» как-то обмолвился, что после недели жизни на Карельском перешейке двое поступивших пацанов отчислились по собственному — не вынесли тягот нахимовской жизни.

Зяблика, конечно, малость доставала чрезмерная забота мамы с бабушкой. То и дело он на них жаловался. А все ж, как ни крути, паренек сызмальства привык, что с него пылинки сдувают. И перестроиться на суровый нахимовский быт новоиспеченному нахимовцу было очень, очень трудно. Он, поди, и койку-то никогда раньше за собой не застилал, и штаны не гладил. И сейчас еле-еле научился. Не удивлюсь, если нашему Зяблику и шнурки раньше мама с бабулей на пару завязывали. А то, чего доброго, дитятка все сделает «не так».

Неужто Женька его пожалел и решил помочь адаптироваться? Взять по крыло, так сказать.

Да нет… Не водилось никогда филантропии за нахимовцем Клячкиным. И за офицером Клячкиным тоже. Не в его это стиле.

Что-то тут не то…

Я, стараясь двигаться как можно более незаметно, осторожно заглянул в умывальник. Повезло: беседующие стояли ко мне спиной. Меня никто не заметил. Моему взору открылась картина маслом.

Так и есть.

Голый по пояс, мокрый, дрожащий Сашка Зубарев стоял у открытого окна умывальника. Чего это он? Вроде время для личной гигиены вышло. Неужто посередь ночи решил душ принять и специально не вытираться?

Оттопыренные уши нахимовца уже посинели от холода. А еще пацана пробирала такая дрожь, что зуб на зуб не попадал.

— Да никто нас не засечет, тормоз! — невозмутимо глядя на судорожные подергивания новоиспеченного приятеля, лениво протянул Клячкин. — Сказал же: все будет пучком! Я тебе гарантирую: завтра сляжешь в медсанчасть. Будешь пить чай с медом, читать журнал «Огонек» и кемарить вволю. И никакой химии! Дней пять как минимум проваляешься. Еще потом «спасибо» мне скажешь!

— А если нет? — отстукивая зубами, жалобно пропищал Сашка. Он уже трясся, как припадочный. Мне его даже жалко стало. — Опять грифель жевать? Или стиральный порошок нюхать?

— Задрал уже! — рявкнул Клячкин, недовольный тем, что его авторитет подставили под сомнение. — Делай, как я говорю!

Ах вон оно что!

Теперь я понял, почему у нахимовца Зяблика вдруг возникла неожиданная любовь к ночным закаливаниям.

Через два дня у нас — опрос по химии.

Боялись его все. Ну, или почти все.

Я не особо переживал. Спасибо доброму и умнейшему соседу Аркадию Петровичу — благодаря ему я даже спустя тридцать лет кое-что помнил. Пришлось, правда, все же поскрипеть мозгами, чтобы освежить в памяти старые знания, которые когда-то терпеливо впихивал в мою голову ученый-химик. Но в целом, как оказалось, почти все было записано на подкорке. Надо было только покопаться и достать нужные знания, как давно забытую вещь с дальней полки шкафа.

А сейчас, пожалуй, пора перестать играть в инкогнито!

— Здорово, пацаны! — воскликнул я, уверенно входя в умывальник. — А Вы тут че? На ночь глядя решили в моржей поиграть? Похвально. Может, и я тогда с вами водой окачусь? Давно хотел закаливанием организма заняться. А тут такая шикарная возможность выдалась сразу в компании потренироваться!

Застигнутые врасплох Клячкин и Зяблик вздрогнули.

— Че тебе надо? — недобро приветствовал меня Клячкин.

— Да мне сто лет от тебя ничего не надо. А ты, кстати, че, Клячкин, не обливаешься? — глядя в узкие глазки давнего оппонента, спросил я. — Давай! Ты следующий!

— Ты следить, что ль, за нами вздумал? — нацепив на морду привычное наглое выражение, бросил Женька.

— Больно надо! — хмыкнул я. — Много чести за тобой следить! Ну так что, Клячкин? Обливаться будешь? Могу на тебя прям сейчас ведро воды вылить! Или передумал уже?

Кажись, передумал. Или вовсе не планировал.

Клячкин, хмыкнув, предпочел ретироваться. Предусмотрительно обогнул меня и исчез в коридоре.

А я повернулся ко второму, который на вид уже напоминал синюшную советскую курицу.