— Вот так, — решил он.

— Так лучше, — согласился я.

Он унёс доску в будку. Ни благодарить, ни извиняться мы не стали. На этом разошлись.

Ладонь перевязывала Зоя Крамер.

Она узнала меня сразу, но виду почти не подала. Только взяла за запястье крепче, чем требовалось.

— Год рождения?

— Двадцать второй.

— Подготовился.

— Учил всю дорогу.

Она срезала лоскут кожи, промыла ожог и наложила повязку. Лицо у неё стало ещё тоньше, чем в сентябре, под глазами залегли тёмные полукружья. Руки не дрожали.

— Я тогда решила, что ты шпион, — сказала она. — Потом решила, что для шпиона ты слишком заметный. Остановилась на контузии.

— Удобный диагноз.

— Других у меня нет. Руку не мочить. Повязку завтра сменить.

Я попробовал согнуть пальцы.

— Ожог второй степени. Три дня этой рукой ничего тяжёлого.

— У меня тридцать человек и мины.

— Тогда ничего тяжелее тридцати человек и мин.

У неё дёрнулся угол рта и сразу опустился.

— Спасибо, доктор.

— Военврач третьего ранга.

— Есть, товарищ военврач третьего ранга.

Уже за пологом меня окликнули:

— Обухов.

Я обернулся.

— Если повязка прилипнет, сам не отдирай. Вместе с ладонью снимешь.

Она уже звала следующего.

Пополнение выстроили у причальной будки. Тридцать человек в чистых шинелях старались выглядеть так, будто всегда стояли под артиллерией. Получалось не у всех. На каждый далёкий разрыв половина строя поворачивала головы.

Писарь сверял список. У погасшего костра курили двое выздоравливающих, и один рассказывал молодым про дом в центре города.

— Четыре этажа. Наших там сотня, и командует сержант. Немец его танками — он сидит. Немец самолётами — он сидит. В подвале у него генерал связи, а перед домом немцев больше, чем под Парижем.

Митькина рыжая макушка торчала в первом ряду. Вытаскивать его я не стал.

Про дом я знал. Про сотню и генерала — нет. В моей памяти там держались меньше трёх десятков человек. Но эти тридцать у костра только что переправились через Волгу. Им было всё равно, сколько окон в доме и кто сидит в подвале. Немцы берут дом, а взять не могут — этого хватало.

Писарь закончил. Мы разобрали груз и пошли наверх.

На втором привале Митька пристроился рядом.

— Витёк. А дом правда есть?

— Есть.

— И сержант?

— Есть.

— И генерал?

— Генерала не видел.

— Ты там был?

— Нет.

Митька нахмурился.

— Тогда откуда знаешь?

Я изобразил удивление:

— Так все знают, ты больше слушай, чем говори, и тоже знать будешь.

Он пожевал губу, но отстал. К следующему привалу рассказ уже шёл по колонне: в доме сидели двести человек, два генерала и моряк с противотанковым ружьём. Я шёл сзади, нёс цинк на здоровом плече и слушал, как к дому прибавляют людей быстрее, чем мы поднимались от Волги.

Сам дом от этого ниже не становился.

С кургана нас сняли в первой половине октября.

Смена пришла ночью. Я провёл чужого ефрейтора по линии, показал ячейки, подбои и ход к оврагу. Ерёмин отдельно предупредил, где сыплется стенка. Гаврилов потоптался над одной нишей и велел её не углублять: грунт там держался на честном слове.

Ефрейтор машинально ткнул носком в край. Гаврилов поймал его за рукав.

— Не трогай. Сверху корень держит, снизу мы подрезали. Сядешь — вылезешь без сапога.

Он поправил доску в нише, обжал землю ладонью и только тогда отпустил сменщика. Плохую землю Гаврилов за собой не оставлял.

Ефрейтор слушал, кивал и всё поглядывал на гребень. Ему хотелось увидеть, что делается впереди.

— Днём не смотри. Увидят раньше.

Он перестал поглядывать.

Мы забрали вещи и ушли вниз по оврагу. Курган остался сзади вместе с нашей землёй, отхожим местом и несколькими неделями работы. Через час там уже сидели другие люди. Так и должно было быть, но всё равно было жалко.

К рассвету дошли до рабочего посёлка у «Красного Октября».

Дома стояли ровными рядами: два этажа, два подъезда, четыре окна на торце. У одного снесло крышу, другой выгорел, третий раскрыло до лестницы. Разбиты они были по-разному, а планировка оставалась одной: одинаковые дворы, сараи, продухи в цоколях.

Грачёв снял очки, протёр и снова надел.

— По одному проекту строили.

— Значит, хватит одного.

— Для чего?

— Разобрать.

Целый дом нашёлся на второй улице. Жильцы ушли, немцы до него не дошли. В кухне ещё стояла кастрюля с засохшей, подернутой плесенью кашей, на подоконнике лежал детский валенок. Синицын потянулся к этажерке, поймал мой взгляд и принялся изучать стену.

Грачёв чертил на обороте немецкой ведомости. Мы ходили за ним по этажам и называли размеры шагами. Две квартиры на площадке. Наружная стена толстая. Между квартирами кирпич. Внутри — доски под штукатуркой. В подвале дровяные клетушки, перегороженные теми же досками.

Гаврилов спустился туда с малой лопатой. Под лестницей он снял ладонью верхний слой земли, поковырял плотную подсыпку и покачал головой.

— Здесь стену не трогать. На ней площадка сидит.

— А пройти?

Он показал на доски между клетушками.

— Тут. Доски новые, грунт старый. Хозяева сами лазили.

Грачёв добавил проход в подвале и жирно перечеркнул место под лестницей.

Тюрин проверил одну перегородку плечом. Она застонала, выплюнула известь, но устояла.

— Лом, — потребовал он.

Ерёмин отозвался из соседней комнаты:

— И сюда лом.

Он стоял у глухой стены и простукивал её костяшками. В одном месте кирпич отвечал коротко, рядом — гулко.

— Каналы, — объяснил Ерёмин. — Печь кухонная, стояк общий. Тут пустота идёт до трубы.

Тюрин вскрыл штукатурку, выбил один кирпич и посветил внутрь. За тонкой стенкой чернел дымовой канал, дальше была ещё кладка.

— С двух сторон брать. Сперва сюда, в канал. Потом напротив. Выйдешь в соседнюю комнату.

Грачёв поставил на плане крест.

Мы проверили ещё три квартиры. Стояки оказались на тех же местах. В четвёртой хозяева когда-то переложили печь и заглушили старый канал битым кирпичом.

— Крест всё равно оставляй. Только не как дверь. Как место, где стену стоит попробовать.

Грачёв исправил обозначение и добавил сбоку два слова. Потом нарисовал подвал, выходы во двор и сараи.

К вечеру Грачёв отметил на плане тонкие перегородки, дровяники, дымовые каналы и выходы во двор. Теперь к стене можно было подходить не наугад.

Грачёв сделал четыре копии. Копирку принёс Синицын, и на вопрос о происхождении обиделся.

— В канцелярии взял. Всё равно у них теперь канцелярии нет.

Карасёв собрал командиров отделений в подвале. Лист положил на ящик, прижал по углам патронами.

— Обухов. Коротко.

Я показал стояки, подвалы и внутренние перегородки. Сержанты слушали молча. Один, немолодой, из нового пополнения, повертел копию и вернул.

— Мы проще делаем. Гранату в окно, сами в дверь.

— В дверь пулемёт смотрит.

— Он и в стену смотрит.

— Не во все сразу.

Сержант пожал плечами.

— На месте увидим.

Перед выходом Полещук открыл своё интендантство. Гранаты выдавал из ящика и сразу заносил в тетрадку.

— Мне шесть.

— Четыре.

— Почему четыре?

— Потому что ты ещё не вернул прошлые.

— Я их бросил в немцев.

— Так и запишем, когда немцы распишутся.

— Мы через час в бой.

Полещук сунул мне пятую гранату.

— Тогда распишись сейчас. Потом почерк портится.

Отделение засмеялось. Полещук дождался моей подписи и только после этого закрыл тетрадку.

На рассвете пошли вперёд. Нашему взводу дали три квартала: первое отделение брало левую сторону улицы, моё — правую, третье двигалось за нами и должно было занимать взятое. На плане дома стояли шестью ровными рядами. На улице между ними вклинивались дворы, сараи и заборы. Каждый новый хозяин добавлял свой угол и свой прострел.