Они побежали. Никто не спросил, с какой стати ефрейтор из чужой части раздаёт команды на чужой переправе. В такие минуты командует тот, кто первым открыл рот.

Мы вытащили одиннадцать человек. Тюрин заходил в воду по грудь и вытаскивал за шиворот, как котят, а его самого держали за пояс верёвкой втроём. Полещук нашёл где-то дверь — на берегу не было ни одного дома, и откуда он её взял, спрашивать было некогда — и они с Кабаковым толкали эту дверь в воду и обратно, и на ней привозили сразу по двое.

Одиннадцать человек. Сколько ушло — не считал никто. Зоя Крамер по колено в воде принимала тех, кого вытаскивали. Над одним она простояла на четвереньках минут пять, затем встала и пошла к следующему.

Ракета догорела и погасла. Миномёты перенесли огонь выше по берегу. Баржа осела на мель метрах в сорока, накренившись, и её потом разгружали до утра.

Пополнение я принимал в третьем часу ночи, при свете коптилки, в яме под откосом. Восемь человек. Дрожащий свет подтвердил правоту Карасёва: живые и ладно…

Двое почти пожилых, лет по сорок пять, из недавнего призыва. Четверо — мои, то есть Витины ровесники по паспорту, лет двадцати. И двое совсем мальчишек, которые явно приписали себе год, и они об этом знают, и очень боятся, что кто-нибудь заметит.

Все восемь мокрые до нитки.

— Так, — я сел на ящик. — Моя фамилия Обухов. Я ваш командир отделения. Первое: кто плавать умеет?

Они переглянулись. Подняли руки трое.

— Хорошо. Второе: у кого сапоги хлюпают?

Подняли шесть.

— Разуться. Портянки выжать. Прямо сейчас, все.

— Уже, товарищ ефрейтор, — не пошевелился левый почти пожилой.

Второй кивнул — тоже озаботился. Я кивнул им и просветил молодежь:

— Сутки в мокрых портянках — и ноги собьёте или застудите. Выжимайте.

Они начали разуваться.

— Товарищ ефрейтор, — подал голос один из мальчишек. — А немец далеко?

— Отсюда — километра три, сюда только приветы шлет.

— Ой.

— Ты не «ой», ты портянку выжимай, — посоветовал Кабаков из темноты. — У нас тут главное правило какое? Куда Обухов стреляет, туда и мы. Всё остальное приложится.

Мальчишка принял правило всерьёз и стал выжимать портянку. Пока они возились с портянками, я прошёл по кругу, немного поспрашивал и запомнил всех. Не по списку — списки в этом городе живут меньше людей, — а по лицам и по одной примете на каждого.

Двое пожилых: Ерёмин, широкий, с обломанными ногтями, до войны клал печи. И Дуров, сухой, молчаливый, всё время трогающий нагрудный карман — там у него что-то лежало, и он проверял, на месте ли, примерно каждые две минуты.

Четверо ровесников. Из них запомнился Синицын — тощий, вертлявый, с нагловатой улыбкой, которую набивают вместе с привычкой получать по шее. И Гаврилов: скатка, обмотки, вещмешок — всё ладно, до армии явно работал руками.

И двое мальчишек. Одного звали Пашка, второго — тоже Пашка, и они немедленно стали Пашка-большой и Пашка-маленький, хотя разница между ними была сантиметра три.

— Запомнили меня? — спросил я, когда они обулись.

— Так точно.

— Теперь запоминайте братьев по оружию, — я показал по очереди. — Бартош. Тюрин. Грачёв. Полещук. Кабаков. Митька. Вот эти шестеро для вас старшие, что бы они ни сказали. Особенно Тюрин.

— А почему особенно Тюрин? — не удержался Пашка-маленький.

— Потому что если Тюрин что-то говорит, значит, это очень важно, — объяснил Митька, приобщая к великому знанию. — Он в среднем два слова в сутки тратит. Экономный.

— Три.

Познакомившись, мы пошли помогать своим дальше, и вытащили аж целого, чудом выжившего, политрука. Он трясся, мы завернули его в шинель и посадили к костру. Познакомились, и он вспомнил о бумагах. Они выплыли из планшета с потоком воды. Почти все разваливается в руках, но одна приметная брошюрка уцелела благодаря клеёнчатой обложке.

— «Краткий русско-немецкий военный разговорник», — прочёл он вслух, тупо глядя на неё. — Издание сорок первого года.

— Пригодится?

— Мне? — политрук поднял на меня глаза. — Мне бы согреться.

— Тогда меняемся. — Я протянул ему трофейные наручные часы. — На разговорник.

— У меня свои, — показал политрук. — Забирай — язык противника учить нужно каждому красноармейцу.

— Так точно, товарищ политрук, — козырнул я и убрал брошюру в карман.

Обратно мы вышли перед рассветом. Восемнадцать человек — старожилы моего отделения, восемь новичков и трое из хозвзвода, увязавшиеся за нами — мы помогли им донести четыре ящика.

Отделение шло молча. С ящиками в гору не разговаривают.

Я замыкал.

Семнадцать человек впереди, восемь из них — новые, мокрые, ничего не умеющие, и мне надо сделать так, чтобы к концу недели их осталось восемь, а не четыре.

Я на ходу вытащил из-за пазухи брошюру и открыл наугад, повернув к серому свету.

«Ви филе зольдатен? — Сколько солдат?»

Прочитал ещё раз. Пошевелил губами и убрал книжицу — надо под ноги и вокруг смотреть.

Шедший передо мной Митька обернулся:

— Витёк, ты чего бормочешь?

— Учусь.

— Чему?

— По-немецки разговаривать.

Митька остановился так резко, что идущий следом чуть не воткнулся ему в спину ящиком.

— Зачем⁈

— Чтоб спрашивать, — объяснил я. — А то мы их берём, а спросить ничего не можем. Некрасиво получается: человек сдался, а с ним никто не разговаривает.

Митька переваривал это секунд десять и выдал:

— А научи меня «руки вверх».

— Ты и так умеешь.

— А ещё чего-нибудь.

— «Ложись».

— Ага! А как?

— Хинлеген.

— Хинлеген, — с наслаждением повторил Митька. — Хинлеген! Мужики, слыхали? Хинлеген!

К развилке всё отделение, включая новеньких, хором орало «хинлеген». Так пойдёт — к ноябрю вся рота заговорит по-немецки лучше, чем нормальные переводчики.

Спасибо за внимание к нашей книге. Если она вам понравилась, нажмите,, пожалуйста, лайк:) Спасибо!

Гауптман Эрих Клинге не любил доклады по вторникам. В этот день в штаб полка стекались накопившиеся донесения, и из этой кучи бумаги ему полагалось выбрать относящееся к делу. Дело у Клинге было одно: подготовить штурмовые группы к работе в заводском районе. Всё остальное относилось к разряду помех.

Он сидел в подвале бывшего управления какой-то советской конторы, за столом, на котором лежала карта города — не общая, штабная, а его собственная, дополненная от руки. На карте были не дивизии и не полки. На ней были дома.

— Продолжайте, — обронил он, не поднимая глаз.

Обер-лейтенант Хассель продолжил — расход боеприпасов, потери за неделю — существенные потери — некомплект в третьей роте, вопрос с подвозом воды. Заявка на удлинённые заряды, которую отклонили в корпусе, и Клинге отметил себе, что заявку надо будет подать ещё раз, но через другого человека и другими словами.

— Далее. Ночные поиски.

— Читайте.

— Тринадцатого числа группа обер-фельдфебеля Штайнера, три человека, вошла в русские подвалы в квадрате шестнадцать. Вернулся один. По его докладу, русские не спали. Их встретили огнём немедленно, с расстояния двух метров. — Хассель перевернул страницу. — Он утверждает, что первого убило дробью.

Клинге испытал что-то похожее на удивление и уточнил:

— Что значит «дробью»?

— Дробью, господин гауптман. Он настаивает.

Клинге испытал искреннее возмущение:

— Во времена, когда мы с русскими бились под Танненбергом, они не позволяли себе так грубо нарушать устав! Что проклятые коммунисты сделали с достойным врагом?

Хассель не ответил, но ответ был и не нужен — Клинге опустил взгляд на карту. Квадрат шестнадцать лежал в стороне от заводов, на второстепенном участке, и гауптман счел его второстепенным.

— Дальше.

— Пятнадцатого. Потеря школы в квадрате девятнадцать. Гарнизон восемнадцать человек, вышло двое. Русские атаковали в шестнадцать часов под прикрытием дыма.