Я сел на дно и на секунду закрыл глаза, чтобы точно расслышать.

Точно. Уходил.

— К брустверу! — Я пошёл по линии, толкая всех подряд в спину. — Все наверх! Быстро! Оружие к бою!

— Так лупит же! — крикнул Синицын.

— Лупит по низу! Пехота вышла!

Это единственное, что артиллерия говорит вслух и всегда честно. Пока она молотит по переднему краю — впереди никого. Как только перенесла вглубь, отсекая тебе тыл, — значит, их люди уже поднялись и идут.

— Митька! К Карасёву! Скажи: перенос огня, ждём атаку, участок наш и левее, до оврага. Бегом!

Митька испарился.

— Дальше! Не стрелять, пока не покажутся на гребне! Ни одного выстрела!

— Товарищ ефрейтор, они ж…

— Они выйдут в тридцати шагах на фоне неба. Раньше вы их не увидите, а они вас — тем более. Кто выстрелит первым, того и накроют. Ждать!

Я лёг в свою ячейку, положил винтовку Витиного отца на бруствер и подтянул на всякий случай лямку обреза, чтоб не мешалась.

Тюрин лёг слева.

— Уши, — напомнил я.

Он кивнул.

Они вышли слева, ближе к бакам.

Первым появился шлем — просто круглый край на фоне светлого неба, и тут же второй, и третий, и через две секунды по перегибу шла редкая цепь, и была она именно там, где я её и ждал: не по голому полю справа, где идти по ровной местности, а под баками, где скат делает складку и по ней можно подойти почти вплотную.

Тридцать шагов. Может, тридцать пять.

Я взял третьего слева, потому что первые двое шли на Бартоша.

Выстрел. Он сложился вперёд, как будто споткнулся о низкий порог.

Дальше пошло месиво.

Слева ударил Бартош — раз, и через полторы секунды ещё раз, спокойно, будто по глухарям в лесу. Справа зачастил Ерёмин. Кабаков стрелял быстро и плохо, но стрелял туда же, куда я, — как всегда.

Я передёрнул затвор и попал в следующего. Этот шёл боком, пригнувшись, и я взял на два пальца ниже подбородка, потому что на тридцати шагах думать про поправки нет смысла. Третий. Четвёртый мой не упал, а сел, и я оставил его сидеть, потому что дальше по гребню шли ещё.

С правого фланга, от соседей, наконец ожил и заработал «максим». Он бил вдоль гребня, наискось, и это было именно то, что нужно: цепь, вышедшая в вершину, получила очередь во фланг и легла вся сразу. Кто-то из них закричал.

Я поймал себя на том, что считаю их вслух, и заставил себя перестать.

— Слева!

Кричал Дуров.

Я не сразу понял, куда он показывает, потому что слева был перегиб, а на перегибе всё уже лежало. Дуров показывал ниже. В овраг.

— Ходят, — сказал он мне в самое ухо, и это было второе слово, которое я от него услышал за неделю. — Много. По дну. Вниз идут, к нашим.

Я посмотрел в бинокль и ничего не увидел, потому что в овраге и не должно быть видно ничего — на то он и овраг.

Потом на осыпи, у левого края, коротко сдвинулась земля. Сама по себе земля не сдвигается.

Вот это уже было моё.

Овраг — не поле. Овраг — это коридор с двумя стенками, и в коридоре человек может двигаться только вперёд или назад, и знать про него надо ровно одну вещь: у этого коридора есть верх.

— Бартош, Тюрин, Полещук, Дуров — за мной. Ерёмин, держишь линию, если полезут снова — работаешь как работал. Синицын, гранаты!

— Скока?

— Все!

Полещук достал неучтенные четыре штуки из-под своей плащ-палатки, и я не стал спрашивать, откуда они там взялись и почему их не было, когда я спрашивал утром.

Мы пошли ходом сообщения — наискось, тем самым, который я тянул к оврагу два дня назад и который сейчас впервые в жизни оправдал свои двенадцать кубов вынутого грунта.

Они шли по дну, гуськом, десятка полтора, прижимаясь к правой стенке.

Мы легли на левом краю, сверху, метрах в семи над ними.

Ни один не поднял головы. Никогда никто не поднимает головы в овраге: там смотрят вперёд и под ноги, потому что в овраге ты как бы спрятался, и тебе уютно.

— На счёт три, — скомандовал я. — Кидаем вниз и вперёд, по ходу. Не в них — перед ними. Раз. Два. Три.

Четыре гранаты ушли вниз почти одновременно.

В овраге разрыв работает иначе, чем в поле: стенки не пускают, и всё, что должно было улететь в стороны, возвращается обратно к дну. Первую половину колонны срезало сразу.

Вторая половина сделала единственное, что могла: рванула вперёд, к повороту, где стенка отвесная и есть промоина.

— Тюрин. Со мной. Остальные — сверху, вдоль, не давайте им вернуться.

Мы съехали по осыпи на заднице, подняв тучу пыли, и вышли к повороту снизу, с их стороны.

Их было трое. Они лезли в промоину друг за другом, и первый уже почти влез.

Я снял с плеча обрез. Задавив в себе дурное желание выстрелить дуплетом, я спустил левый.

С шести шагов картечь идёт снопом с ладонь. Она снесла первого и достала второго, а звук в овраге был такой, будто по голове ударили доской. Пока я был глух, бесполезен и прятался за камнем, Тюрин сделал два выстрела — сначала в третьего, потом в раненого второго.

Правильно.

Я стоял в овраге, держал в руках обрез, в котором остался один патрон, и смотрел на промоину.

— Витька, — сказал сверху Бартош. — Наверх давай. Там опять начинают.

Наверху не начали, а имитировали с помощью вялого стрелкового обстрела. Длился он минут двадцать, а потом перестал совсем.

Митька вернулся от Карасёва весь в глине, доложил, что взводный всё понял, что справа порядок, что нам обещали мины к вечеру, и что он, Митька, по дороге, кажется, попал.

— В кого?

— А чёрт его знает. Но кажись, попал!

— Тогда молодец.

Он ушёл счастливый, а я прошел вдоль линии.

Тринадцать. Считая меня.

Четырнадцатый — Николай Лаптев, мой — Витин — ровесник, и это он похлопал меня по спине на прощание.

Похоронили его за перегибом, у осыпи. Ерёмин обложил край битым кирпичом — тем самым, который сам же запретил класть в бруствер:

— Тут-то он к месту.

Дощечку ставить не стали, зная, что землю здесь перепашут снарядами еще не раз.

Вода кончилась в четверг. Я вытряс флягу над кружкой, получил четыре капли и понял, что арифметика, которую я гонял в голове со вчерашнего вечера, сошлась раньше, чем мне хотелось бы.

Норма была — фляга в день. Фляга — это около семисот-восьмисот граммов. Человек на копке, на солнце и на сухарях теряет вдвое больше, и разницу тело записывает в долг, а долги оно взыскивает без напоминаний: сначала трескаются губы, потом садится голос, потом человек начинает делать по два лишних движения на каждое нужное. Я видел это на элеваторе в исполнении моряков и не собирался смотреть повторно в исполнении своих. Гаврилова ещё до вчерашней атаки отправили вниз: рана на боку оказалась серьёзнее, чем показалось сначала, так что хоть какой-то в его ранении плюс был — на одно пересохшее горло стало меньше.

Волга лежала внизу, за спиной, в двух километрах. Её было видно с любой точки ската — широкую, серую, полную воды до самого горизонта. В этом состояла главная подлость высоты: вода тут не пряталась. Она стояла перед глазами весь день и блестела.

— Товарищ ефрейтор, — Пашка-маленький смотрел вниз, на реку. — А чего мы туда ночью не сходим? Тут же под горку.

— Под горку, — согласился я. — А обратно в горку. Два километра туда, два обратно, и всё это по скату, который у немца пристрелян по квадратам. Днём нельзя вообще, а ночью можно, только если знать как.

— А как?

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Я собрал отделение — не всё, а тех, кто не спал после ночной смены, — и объяснил, как.

— Запоминаем. За водой ходим только ночью и только оврагом — тем, нашим. По дну, парами. Пара уходит — следующая ждёт от десяти до пятнадцати минут.

— А почему столько? — Грачёв уже держал карандаш.

— Потому что немец слушает. Одна пара прошла — он услышал, подумал, решил не тратить мину. Вторая пошла следом сразу — он понял, что там ходят, и мина уже летит. А через десять-пятнадцать минут для него это два разных случайных звука. Мы не прячем то, что ходим. Мы прячем то, что ходим постоянно.