Пулемёт в первом доме открылся, когда до угла оставалось шагов пятьдесят. Пули прошили забор, срубили ветки над головой и ударили по мостовой. Мы залегли вдоль стены сарая.

Стреляли с первого этажа, из крайнего окна. Подъезд был рядом с ним. До двери — открытый двор, простреливаемый поперёк.

Грачёв развернул план на земле и прижал ладонью.

— Стояк вот здесь. В комнате за их кухней.

— Если печь не переложили.

Ерёмин задрал голову. Труба стояла на месте.

— Не перекладывали.

В дом вошли с торца, через окно соседней квартиры. Стекла там давно не было. Тюрин полез первым, потом Ерёмин, я за ними. Внутри пахло мокрой штукатуркой и мышами. Пулемёт за стеной бил короткими очередями, посуда в буфете отзывалась на это звоном.

Ерёмин нашёл стояк на ощупь. Тюрин снял штукатурку ломом, открыл канал и принялся за дальнюю кладку. На третьем ударе из щели посыпалась сажа. Ещё удар — и показался свет.

Пулемёт замолчал.

Мы замерли. Из-за стены кто-то крикнул. Затвор лязгнул уже ближе.

Тюрин ударил ещё раз и отступил. Я дёрнул кирпич на себя, расширил дыру прикладом и бросил гранату.

Она стукнулась о пол в соседней комнате. Там успели крикнуть.

Взрыв вышиб из отверстия сажу. Тюрин дважды ударил по краям. Кирпичи рухнули внутрь.

Я пролез, обрез выставил перед собой.

Пулемётчик лежал у окна. Он поднялся на локте и потянулся к кобуре. Я выстрелил с трёх шагов.

Комната пропала в грохоте. Немец упал рядом с пулемётом. Я видел, как у кухни открывается дверь, но не слышал её. Второй немец вышел боком, с карабином. Дуров выстрелил через пролом. Немца развернуло к стене.

Я показал на кухню. Митька кивнул слишком усердно и полез следом.

Из-под кровати высунулась рука. Потом вторая. Третий немец выполз на животе, ладонями вперёд.

Митька что-то заорал мне в самое ухо.

— Не слышу!

— Я тоже!

По его лицу это было почему-то хорошей новостью.

Пленного вывели во двор. Пулемёт развернули в окно напротив. Тюрин принёс мой обрез и молча вручил рукоятью вперёд. В ушах начал возвращаться мир: сначала звон, потом далёкие хлопки, потом ругань Полещука, которому кто-то наступил на тетрадку.

Первый дом обошёлся нам в одну гранату, один винтовочный и один двенадцатый патрон. На полу остались двое немцев, третий сидел во дворе со связанными руками. У нас — ни царапины. Для начала годилось. Я сменил стреляную гильзу и закрыл обрез.

Трофейный пулемёт успел дать по второму дому одну очередь. Оттуда ответили снизу. Пули прошли на высоте сапога, выбили крошку из цоколя и заставили расчёт оттащить оружие от окна. Пашка-большой дёрнулся назад и рассёк бровь о косяк. Кровь залила глаз.

— Ранением не считается, — просветил его Ерёмин.

Митька посмотрел на косяк.

— Косяк брать живым?

Пашка зажал бровь рукавом.

— Нет. Он сопротивлялся.

Пулемёт стоял в подвальном продухе и держал весь двор. Подойти спереди было нельзя. Гаврилов лёг у угла, посмотрел вдоль фундамента и показал лопатой на неглубокую промоину. По ней мы прижались к фасаду и поползли туда, куда ствол не доворачивался. В продух летела пыль от собственной стрельбы. Расчёт нас не видел, зато слышал, и очередь медленно ползла за нами по кирпичу.

Полещук дополз до щели, вынул гранату, выдернул чеку и прижал рычаг пальцами.

— Одну.

Я не понял.

— В расход одну пиши.

Он разжал пальцы и сразу сунул гранату в продух. Мы вжались в землю.

Подвал ухнул. Из щели вылетели дым и щепки. Пулемёт дал короткую рваную очередь и затих.

Мы подождали. Тюрин бросил внутрь кирпич. Никто не ответил.

Вошли через подвал. У пулемёта лежал один немец. Второй отползал к стене и шарил рукой в угольной пыли; там блестел выпавший пистолет. Он увидел меня, перестал искать на ощупь и рванулся к нему всем телом. Я выстрелил из винтовки раньше, чем он дотянулся.

У лестницы горела тряпка. Полещук затоптал её и обернулся ко мне.

— Одной хватило.

— Запомню.

— Лучше запиши.

Третий дом был пуст. В четвёртом нашли брошенные шинели, кружку ещё тёплой воды и открытый ход через двор. Немцы не бежали — они стягивались дальше по улице. Значит, впереди выбрали место поудобнее.

У пятого дома на лестнице застучало дерево.

— Назад!

Колотушка перелетела через две ступени, ударилась о площадку и рванула внизу. Дверь сорвало с одной петли. Осколки прошли по прихожей, куда мы не успели войти.

За шкафом на втором этаже говорили четверо. Один рассказывал длинно и с выражением. Из всей речи я разобрал «фельдфебель», «уборная» и несколько слов, которые переводчик печатать постеснялся бы. Остальные смеялись.

— Чего он? — шёпотом спросил Митька.

— Их фельдфебель опять сортир уделал. Теперь туда только сапёров. И тех на верёвке.

— Тот самый? — спросил Митька.

— По почерку похож.

Митька зажал рот рукавом. Наверху засмеялись снова.

Лестница была для них воронкой: снизу можно только подать себя наверх.

Мы вернулись во двор, спустились в соседний дровяник и прошли под домом во второй подъезд. Перегородки ломали по одной.

Доски трещали. Сверху замолкали, потом снова начинали переговариваться. Немцы слышали нас, но не понимали, где.

На втором этаже Тюрин упёр лом в межквартирную стену. Кирпич держался крепко. Ерёмин нашёл рядом старую заделанную дверь. Хозяева когда-то объединили комнаты, потом снова заложили проход. Раствор там крошился от ногтя.

Через минуту в стене появилась щель. Из неё ударили. Пуля звякнула о лом и ушла в потолок. Тюрин отшатнулся, осмотрел пальцы, снова взялся за лом и выбил нижний кирпич.

В отверстие ушли две гранаты, одна за другой.

После второго взрыва я полез внутрь. Дым лежал до пояса. Справа шевельнулся человек. Я выстрелил из левого ствола. Отдача толкнула в плечо, слух снова выключило.

У пролома лежали двое. Четвёртый немец метнулся к окну. Дуров не успел развернуть винтовку. Немец вышиб остатки рамы и прыгнул со второго этажа.

Во дворе стоял Синицын.

Немец упал перед ним, подвернул ногу и попытался подняться. Синицын навалился сверху, вцепился в ворот и заорал единственное немецкое слово, которое считал надёжным:

— Хинлеген!

Немец уже лежал, но лёг ещё старательнее. Когда мы спустились, Синицын вязал ему руки телефонным проводом.

— Не режь много, — забеспокоился Полещук. — Провод учтённый.

— А немец?

— Немец пока нет.

Их взгляды встретились. Пленный перестал дёргаться.

Я выбросил гильзу из левого ствола и вставил новый патрон. Полещук, не вставая из-за поленницы, свел дебет с кредитом: за пять домов ушло четыре гранаты и три заряда картечи. Получили два пулемёта, двух пленных и немецкое уважение к стенам. Последнее он записывать отказался: графы не было, и как считать непонятно.

У шестого дома нас остановил стрелок с чердака. Он бил одиночными из слухового окна и после каждого выстрела уходил в глубину. Двор лежал перед ним целиком. Дуров нашёл две позиции, с которых видел край крыши, но самого стрелка не видел ни разу.

На чердак вела приставная лестница. Лаз был узкий. Первый, кто покажет там голову, больше ничего не увидит.

Мы сидели в кухне под стрелком. Над потолком скрипнули доски. Потом хлопнул выстрел, во дворе осыпался кирпич.

Ерёмин стоял у печи.

— Труба цела? — спросил я.

Он открыл дверцу, сунул руку в топку и глянул вверх.

— Тяга есть. А выше — кто знает.

— Если разбита на чердаке?

— Дым туда пойдёт.

Кабаков уже волок из дровяника охапку.

— Сухие, — сообщил он. — Люди к зиме готовились.

Затопили быстро. Когда огонь взялся, Ерёмин положил сверху кусок толя и закрыл дверцу. Из щелей потянуло чёрным.

Мы ждали у стен. Стрелок выстрелил ещё раз. Потом наверху закашлялись. Застучали сапоги. Пуля прошла через потолок и ударила в плиту.

Дуров поднял винтовку.

Из слухового окна высунулась голова, сразу исчезла. Через несколько секунд немец полез наружу целиком. Он кашлял, тёр глаза и одной рукой держался за раму.