На улице в лицо ударила августовская питерская прохлада, уже с сентябрьской ноткой. Я побежал.

На бегу, не сбавляя темпа, я отстучал Олесе сообщение, чтобы утром она не проснулась в пустой квартире с худшими мыслями: «В клинике мелкое ЧП. Все целы. Буду к завтраку». Врал я в нём ровно наполовину, про «мелкое», и надеялся до утра подогнать действительность под текст.

Ночные улицы стояли пустые, до звона, только на перекрёстке у круглосуточного ларька дремал таксист с открытым окном, и мой топот заставил его вздрогнуть и проводить меня взглядом до угла. Бегущий человек в три ночи в этом районе означает беду, это знает любой таксист.

Тело работало отлично. Дыхание легло ровно на четвёртом шаге, ноги несли сами. Всё-таки молодое тело не старое.

Ночные вызовы я ненавидел и в прошлой жизни, хотя тогда за мной присылали корпоративную машину с шофёром и кофе в подстаканнике. Дорогой сервис сути не менял, такой звонок означает, что где-то дела пошли настолько плохо, что тебя будят. Голова тем временем работала свою смену и перебирала, кто.

Первая версия лежала на поверхности, через дорогу, за золотыми буквами. Флаберович и Якубс, ответ за санину газовую атаку, «по-ихнему», без заявлений и адвокатов. Версия вторая, хуже, кто-то из большого мира прознал про Вэллора, и в этом случае счёт шёл уже на часы. Третья была самой будничной для этого города, заказ на элитного зверя из стационара, у нас там сейчас стояли пациенты, за которых на чёрном рынке дадут хорошие деньги.

Под версии подвернулась и мысль попроще, хозяйственная. Надо покупать машину. Носиться ночами по району на своих двоих несерьёзно для главврача, у которого стационар и враги через дорогу. После сдачи крыла выдерну из бюджета тысяч семьсот и впишу в тетрадку.

Клиника открылась мне за поворотом, в её окнах горел полный рабочий свет, во всю приёмную. Фасад напротив был тёмный, ни одно окно не светилось, включая обжитое угловое на втором этаже. Отсутствие света ничего не доказывало, и я отложил это наблюдение туда же, что и остальные.

Дверь встретила меня незапертой, хотя я своими ушами слышал вчера, как Ксюша проворачивала замок на два оборота. Значит, вскрыли, и вскрыли чисто. Я рванул створку и влетел внутрь, готовый бить первого, кто стоит.

На пороге я застыл. За две мои жизни глаза видели и роды дракона, и столб пламени из саламандры посреди собственного двора, но к картине в приёмной весь этот опыт меня не подготовил.

Посреди зала, лицом к стационару, стояли по стойке смирно два здоровенных мужика в чёрном. Балаклавы у обоих были подняты, открывая помятые, вспотевшие, несмотря на холод, физиономии.

Их ботинки уходили в лёд, толстая мутная корка наросла до самой шнуровки, и от корки по линолеуму расходилось широкое пятно инея. Мужики дрожали, стучали зубами и хором, с завыванием, читали стихи:

— Грохочут бетономешалки… взрывают замёрзший грунт… Мы строить пришли не из жадности… мы строим социалистический фронт!..

Читали они с выражением. Строчки они перевирали, ударения ставили как придётся, и по лбу переднего, при всём морозе от ботинок, катился крупный пот.

Старик внутри меня, заставший наглядную агитацию в её лучшие годы, отметил, что методика коменданта опережает любую пенитенциарную науку этого времени. Молодое тело просто стояло и наслаждалось зрелищем. На шкафчике для карт, напротив, восседал Феликс и дирижировал крылом.

— Сбой ритма! Пять лет, в четыре года! Даёшь полный ход! Повторить с выражением!

Правый вор запнулся на «бетономешалках». Феликс снялся со шкафчика без замаха, отвесил ему звонкий подзатыльник крылом по затылку и вернулся на позицию тем же росчерком. Вор ойкнул и задекламировал с удвоенным чувством.

Рядом со шкафчиком сидел Пуховик и работал конвоем. Стоило левому шевельнуть плечом, барс приподнимал верхнюю губу, показывая клыки, и по ледяной корке от его лап прокатывалась свежая волна инея, с сухим треском наращивая панцирь ещё на палец. Воры вытягивались по швам и прибавляли громкости.

«…держу… лёд крепкий… хозяин пришёл, хорошо…»

— Хорошо, — согласился я вслух.

— Михаил Алексеевич!

Ксюша сорвалась с банкетки у стены. Шипучку она прижимала к груди, она уже приняла мирный серый цвет и только багровела пятнами на каждое движение пленных. Я перехватил Ксюшу за плечи, развернул к свету и осмотрел, зрачки живые, симметричные, тремор крупный, от адреналина, дыхание частит, но без сбоев.

— В порядке?

— В порядке, — она кивнула и тут же затараторила, взахлёб, глотая окончания. — Они газ пустили… я уснула, проснулась, а они уже идут, и переноску несут, я закричала, а Шипучка как прыгнет, а Феликс как… а потом мы переноску открыли, а там…

— По порядку, — я придержал её за плечо. — Во сколько проснулась?

— В два двадцать. Я на часы посмотрела… Я всегда на часы смотрю, когда просыпаюсь, привычка.

— Молодец, что посмотрела. Дальше.

— Дальше они шли к двери, и я закричала. Всё. Остальное звери сами.

— А там я! — донеслось от стойки.

Возле упавшей переноски, привалившись к её боку, сидел Паскаль. Таким я его ещё не видел, пепельно-белый, до кончика хвоста, цвет с него смыло начисто, и даже глаза-башенки вращались вполсилы, вразнобой.

— Шеф… я спал… потом пахнет странно… просыпаюсь — темно, трясёт. Куда несут? Зачем несут⁈ Я чуть инфаркт не получил!

— Сердце у тебя трёхкамерное и здоровое, я проверял недавно, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки. — Целый?

— Морально уничтожен, — сообщил Паскаль. — Физически цел.

Ксюша, не дожидаясь распоряжений, принесла из стационара его плед, хамелеон завернулся в него по самые глаза, оставив снаружи один хвост. Из пледового свёртка он продолжал следить за пленными, и цвет его понемногу возвращался к зелёному.

Я осмотрел его в четыре движения, от лап до зрачкового рефлекса. Цел. Напуган до полной потери маскировки, и, судя по серому оттенку, всерьёз.

Теперь можно было заняться гостями, я подошёл к пленным вплотную. Декламация оборвалась сама.

— Так. Кто такие? Чего надо?

— Мужик… — правый, что покрупнее, ростом со шкаф, глядел жалко, вразрез со всей своей комплекцией. — Мужик, скажи своей сове, пусть отстанет! Мы просто исполнители! Нам скинули координаты на мессенджер. Сказали, пустить газ, чтобы собаки не лаяли, забрать одну конкретную клетку. Девчонку мы вообще не видели, она там спала за стойкой!

— Клетку вам какую указали?

— Вот эту! — он дёрнул подбородком на переноску. — Фотку прислали и схему, где стоит. Третий бокс от двери, зелёная ящерица. Мы больше ничего не трогали, честно! Там зверьё дорогое стоит, мы видели, но не взяли!

Вот это и было самое интересное в сегодняшней ночи. В стационаре стояли пациенты эфирных линий, за иного постояльца перекупщик отдал бы полмиллиона, не торгуясь. Вместо них заказали неприметного хамелеона из третьего бокса, по фотографии и схеме размещения.

Залётные так не работают. Наводку такого качества даёт свой человек, знавший планировку до бокса и цену именно этого зверя.

— В клинику как попали?

— Отмычками, — здоровяк отвечал уже с готовностью отличника, похоже, программа коменданта усваивалась быстро. — Замок у вас хороший, но обычный. Сигналки не было, мы проверяли сканером, контур молчал. Газ нам выдали с заданием, баллон с распылителем, сказали, доза детская, собаки поспят часок, и всё.

— Баллон где?

— Во дворе бросили, у мусорки.

Про детскую дозу я запомнил отдельно. У эфирных линий метаболизм гоняет любую химию втрое быстрее собачьего, оттого гвардия и поднялась от одного крика. Тому, кто рассчитывал дозу, про эфирные линии знать было неоткуда. Или же он знал всё и метил именно в короткий сон, тихо войти и тихо выйти. Вторая версия тревожила сильнее, за ней стоял человек, разбирающийся в зверях.

— Заказчик кто?

— Да не знаем мы! — левый, послабее духом, уже почти плакал, и здоровяк рядом с ним шмыгал носом. — Всё через мессенджер! Вот телефон, в кармане, там один номер, больше ничего нет! Умоляем, не сдавай ментам! У меня условка!