Хлоп.

Движение уложилось в один короткий мах, банка накрыла точку воздуха вместе с пчелой, крышка Сани легла сверху сразу, Панкратыч дожал её до щелчка одним поворотом.

— Есть, — выдохнул Саня и задышал. — Взяли! Миха, мы её взяли! Это ж… это ж спецоперация была! Меня потом в рассказе не забудь, я крышку держал!

— Крышку ты держал героически, — подтвердил я, и Саня приосанился.

Есть. Я принял банку из рук Панкратыча и поднял к свету.

И вот тут по спине у меня прошёл холод, второй раз за эти сутки.

Пленница не металась. Не билась о стекло и не искала щель, то есть не делала ничего из того, что делает любая пчела в любой банке с начала времён. Она опустилась на дно, сложила крылья, развернулась и просто смотрела на нас сквозь стекло.

— Ох ты ж… — тихо сказал Панкратыч и на полшага отступил от собственного трофея.

Я поднял банку к глазам, пытаясь рассмотреть пленницу в подробностях. Полосатое брюшко, потёртые крылья, лапки в мелких волосках. Обычная пчела, каких в любом улье тысячи, если забыть, что обычные не голодают у мёда и не смотрят сквозь стекло вот так.

— Шеф.

Паскаль возник из стены. Буквально, из кирпичной кладки проступил силуэт, налился зеленью и оказался хамелеоном, висящим на заборе в полуметре от моего плеча. Доклад он выдал скороговоркой разведчика, сжатой до предела:

— Шеф. У соседей суета. Коробки, машины, бегают.

Я повернул голову.

Через улицу, за пустой витриной с золотыми буквами, шло движение. Из глубины зала к заднему выходу перемещались фигуры с коробками, у торца здания стояли две машины с распахнутыми багажниками, погрузка шла в темпе, который никак не вязался с расписанием мирного медицинского центра. Флаберович мелькнул в окне второго этажа с телефоном у уха и пропал.

Пакость к нашему празднику. Или экстренная эвакуация. С этого расстояния оба варианта читались одинаково, и разводить их предстояло очень скоро.

Я стоял посреди собственного праздника с банкой в руке.

В банке сидел неопознанный живой шпион и смотрел на меня сквозь стекло. Через улицу грузил машины зашевелившийся враг. А вокруг, ничего этого не замечая, смеялся, гудел и ел пироги счастливый двор, играла музыка, и очередь к стене историй не кончалась, а до самого красивого салюта в истории квартала оставалось несколько часов.

Праздник гудел вокруг на прежних оборотах, и лучшей ширмы для штабной работы придумать было нельзя. В толпе, которая ест пироги и обсуждает парад, человек с банкой никому не интересен, тем более хозяин двора. У него в руках вечно что-нибудь да есть.

Я улыбался гостям, кивал на комплименты пирогам и вёл собственный обход. Вводные раздавались тихо, по одному адресату за раз. Паскаля я вычислил у забора, по лёгкой ряби на досках, там, где доски шли чуть более гладкими, чем им положено.

— Смена задачи, — сказал я в сторону ряби, разглядывая при этом очередь к пирогам. — Пчелу мы взяли, наблюдение снимаю. Наши здания стоят окна в окна, с твоей верхотуры их зал и чёрный ход видны, как на ладони. Сядь и считай. Что выносят и сколько машин. Кто командует погрузкой.

— Понял, шеф. Веду, — рябь стекла по доскам вниз, перелилась через край забора и пропала. Разведка ушла на новую позицию так, что даже я, знавший, куда смотреть, потерял её на втором метре.

Пуховика я перехватил на дальнем повороте его караульного маршрута. Барс шёл вдоль ограды тем же размеренным шагом, что и утром, дети от него отстали, переключившись на пироги.

— Периметр держим до самого конца, — сказал я, присев и поправив ему шлейку. — До последнего гостя. Потом отдых и двойной ужин.

«…держу… хожу… чужих нет… банку с той пчелой унеси, она мне спину сверлит…»

— Уже несу, — согласился я.

Спину она сверлила и мне. Пленница сидела на дне банки всё в той же позе, крылья сложены, голова к стеклу, и с каждым взглядом на неё все становилось понятнее.

В стационар я прошёл через заднюю дверь, отгородив банку локтем от случайных глаз. Внутри стояла прохладная тишина, гул двора сюда доходил приглушённым, как шум прибоя из-за дюны. Феликс влетел следом через форточку и занял верхнюю жёрдочку. Алый бант при этом манёвре даже не шелохнулся, завязывала его Любовь Степановна на совесть.

Банку я поставил на стальную полку, подальше от окна, и повернул этикеткой к стене.

— Принимай арестанта, комендант. Содержание строгое. Банку не открывать и никого к ней не подпускать. Если начнёт что-то делать, хоть что-нибудь, зови меня немедленно.

Феликс спланировал ниже, на спинку стула напротив полки, осмотрел пленницу одним глазом, потом вторым. Осмотр вышел долгим, вдумчивым, с наклоном головы в обе стороны.

— Задержанный будет содержаться по всей строгости режима, — произнёс он вполголоса, с глубоким мрачным удовлетворением. — Давно пора было завести в этом учреждении гауптвахту. Я весь день терплю на шее это буржуазное излишество и молчу. Государственная задача мне положена по совокупности заслуг.

— Считай, что заслужил.

— Ступайте, товарищ главврач, — Феликс капитально устроился на спинке стула. — Праздник требует руководства. Объект под охраной.

Пчела за стеклом медленно, всем корпусом развернулась к нему. Феликс сузил зрачки, эти двое явно нашли друг друга, и оставлять их наедине было даже спокойнее, чем вешать на банку замок.

Двор встретил меня гулом, в котором не было ни одной тревожной ноты. Аркадий колдовал над своими лотками в дальнем углу, на коленях, с термометром, и по его сосредоточенной спине читалось, что до готовности смеси осталось недолго. Очередь к Василисе не убывала. Гундосов, окончательно потерявший ведомственный вид, сидел на лавке с мейн-куном на коленях и что-то ему рассказывал.

Я кивнул паре знакомых, похвалил чьего-то хорька и никуда не торопясь, вышел в тихий тёмный угол двора, между складом пустых коробов и стеной. Тем самым, где мы брали пчелу.

Телефон я достал уже в тени.

Гольдман ответил после второго гудка, и по ровности его голоса было понятно, что вечер у него рабочий.

— Михаил Алексеевич. Слушаю.

— Давид Маркович, — сказал я. — Короткий доклад, у соседей напротив нездоровое движение. Началось днём, идёт до сих пор. Выносят коробки, у торца две машины с открытыми багажниками. Грузятся в открытую, темп высокий. Похоже на подготовку крупной пакости к нашему открытию. Либо на вывоз оборудования.

Пауза на том конце вышла короткой, в один вдох.

— Это бегство, Михаил Алексеевич, — сказал спокойно Гольдман. — Ваши соседи бегут.

Стена передо мной была обычной, кирпичной, но некоторое время я изучал её, как рентгеновский снимок.

— Поясните.

— Поясняю. Сегодня утром машина заработала на полную мощность. С полудня счета всей их сети заморожены, по всем юридическим лицам. В двух региональных филиалах прямо сейчас идёт выемка документов, люди работают аккуратно и с полномочиями. Ваш знакомый посредник по кличке Маклер даёт показания. Охотно даёт, подробно, нужным людям и под протокол. Ему объяснили арифметику, и он оказался способным.

Голос у Гольдмана оставался ровным, без торжества.

— Они собирались уходить красиво, — продолжил он. — По графику, через три недели, собрав предоплаты по всей сети до последнего рубля. Билеты, полагаю, уже куплены. А теперь их расписание сгорело. Они бегут раньше собственного плана, бросая всё тяжёлое, и спасают то, что помещается в багажник. Коробки, которые вы видите, это касса и документы. Капсулы они не увезут. Капсулы останутся стоять уликами.

Я слушал, и тревога, с которой я набирал номер, сконвертировалась на глазах в другую валюту. В холодный рабочий азарт. Я носил в голове календарь чужой аферы, считал дни до первых сбоев разогнанных Ядер и прикидывал, сколько зверей успеет пройти через их капсулы. Календарь только что порвали.

— Насколько велик шанс, что они уйдут? — спросил я.

— Ненулевой, — Гольдман ответил без паузы, врать он не считал нужным. — Граница большая, деньги у них пока есть. Но это уже вопрос техники и времени, мои люди им занимаются. Для вас важно другое. Сети больше нет. Предоплаты заморожены, филиалы встали. Головной офис вы наблюдаете из окна в его последний рабочий день. Волну пациентов после их процедур это, к сожалению, уже не отменит, кот той дамы в жемчуге через капсулу прошёл. Но новых не будет.