— Кирилл, я сейчас вернусь, — бросил я Денисову.

— Угу, — тот кивнул, не отрываясь от стендов. — Я тут. Я это ещё не дочитал.

Уходя за Флаберовичем к служебной двери, я оглянулся. Якубс оставался в зале, у подиума, с микрофоном в руке. А к Денисову, едва я отошёл на пять шагов, вежливо причалил менеджер, старший из халатиков, с толстым, роскошно изданным каталогом наперевес, и раскрыл его перед Кириллом с настойчивостью.

Мелочь. Я отметил её краем глаза, оценил как назойливый сервис и забыл.

Кабинет Флаберовича располагался на втором этаже и был обставлен стандартно. Так обычно обставляют представления о кабинетах, кожа, тёмное дерево, книги, подобранные по цвету корешков, глобус-бар.

Даже скучно для такого пи… пижона.

Окно, большое, во всю стену, выходило на улицу. Прямо на мой пет-пункт. С этой высоты моё заведение лежало как на ладони, крыльцо и тёплые окна приёмной, за которыми двигались силуэты.

— Любуемся вашими окнами каждое утро, доктор, — Флаберович проследил мой взгляд и улыбнулся. — Уютно живёте. По-домашнему. Вон, смотрите, ваша администратор пробежала со стопкой карточек. Трудолюбивая девочка, всегда допоздна… Мы тут, знаете, изучили ваш распорядок лучше собственного. Соседство обязывает.

Произнесено это было тоном светской шутки. Он пытался навести ужаса, но выходило у него из рук вон плохо. На меня такое не действовало.

Я смотрел на свои окна с чужого, со второго этажа, и мысль приходила простая: отсюда моё заведение просматривалось, как мишень с бруствера. Кто входит, кто выходит, во сколько гаснет свет. Они собирались смотреть на нас из этого окна каждый день. Зачем? Непонятно.

— Вы хотели что-то показать, — напомнил я.

— Уже показываю.

Он отставил бокал на стол, и вместе с бокалом с него сошла вся фуршетная позолота. Передо мной стоял другой человек, спокойный, собранный, с ровным голосом, и говорил этот человек почти доверительно, как говорят о давно решённом.

— Мы ведь знаем, что это были вы, Михаил Алексеевич. Всё целиком, всю партию. Плесень в помещении, эта чудесная эфирная дрянь, обнаружившаяся в одно прекрасное утро. Тем же утром, час в час, внеплановая проверка, спущенная с такого верха, куда нас не пускали даже с деньгами, в обход всех, кто обязан был предупредить заранее. И пакет. Пакет в моём личном сейфе, доктор. Я свой сейф знал до молекулы: накануне вечером пакета там не было, ключ был у меня в кармане, кабинет стоял на сигнализации. Утром пакет там был. Мы просидели, разбирая эту партию по ходам, и знаете, что выходит по всем раскладам? Три удара в одно утро, каждый сам по себе невозможный, все три идеально слаженные. Таких совпадений не бывает. Так играют. А из всех, кому наша партия была нужна, остаётся ровно один подозреваемый, и мы видим его в свои окна. Красиво сделано, мы оценили честно. Доказать, разумеется, нельзя ничего, ни одного хода. Но знать можно. И мы знаем.

Я слушал и молчал. Внутри у меня было ровно, этот разговор я ждал с того вечера, когда они помахали нам через улицу, и всё сказанное совпадало с ожиданием слово в слово, вплоть до интонаций.

— Знаете, что нам дало это время? — он неторопливо прошёл к окну и встал рядом, глядя на мои тёплые окна через улицу. — Подумать. Раньше мы работали грубо, признаю, давление, скупка, вся эта возня с вашим помещением. Грязно и, главное, неэффективно. Теперь мы понимаем, ломать чужое, это расход. Строить своё, большое, блестящее, через дорогу от чужого, вот это доход. Мы больше не будем вас трогать, Михаил Алексеевич, в том смысле, в каком вы привыкли. Зачем? Мы просто будем рядом. Каждый день. Со всеми вытекающими.

Я все еще смотрел на него не говоря ни слова. Пускай выговорится, раз так разболтался. Иногда враг сам все выбалтывает о своих планах. Это был как раз тот случай.

— Мы вернём вам всё, — сказал он спокойно. — Не сразу. Торопиться нам теперь некуда, мы научились не торопиться, это было познавательно. По частям. И с процентами, за время набежали проценты, Михаил Алексеевич.

— Красивая теория, — сказал я. — Про сейфы и звонки. А у теории есть хоть один факт?

— В том и прелесть, — Флаберович развёл руками, почти весело. — Ни одного. Мы проверяли с лучшими людьми, чисто. Настолько чисто, что чище не бывает, а так, Михаил Алексеевич, не бывает. Стерильность, это тоже почерк. Ваш, врачебный.

Юридически во всей его речи не за что было зацепиться даже прокурору с лупой, ни угрозы, ни признания, ни единого наказуемого слова. Мастерская работа, время у хороших адвокатов не прошло даром. А в прошлой жизни я немало с ними консультировался.

— Богатая фантазия — спутник успешного бизнеса, — сказал я.

Флаберович улыбнулся и открыл рот для следующей реплики.

И тут из-за двери, из глубины здания, пришёл звук.

Музыка в зале смолкла. Стояла тишина, а потом ударил усиленный микрофоном голос Якубса, слов было не разобрать, только торжественную, нарастающую интонацию и на её пике зал взорвался овацией. Под дверью кабинета, в щели, замелькали отсветы, в зале работали вспышки.

Я посмотрел на Флаберовича, который осёкся на полуслове.

Флаберович смотрел на меня. И медленно, со вкусом, никуда не торопясь, расплывался в улыбке, которой не было на фуршете, в улыбке человека, у которого всё, до последнего, идёт строго по расписанию.

— Кажется, начинается наша специальная программа, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать, Михаил Алексеевич… Хотя, боюсь, вы уже опоздали.

Всё сложилось.

Кабинет. Эксклюзив для соседей. Разговор, который можно было провести когда угодно и который провели именно сейчас. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову в ту же минуту.

Меня не пугали и не прощупывали. Меня уводили. Из зала, на время, точно рассчитанное время, чтобы в зале без меня произошло то, ради чего я сюда пришёл.

Я ничего не сказал Флаберовичу. На слова не было времени.

Я выскочил из кабинета в служебный коридор, ковролин глушил шаги. За поворотом навстречу от лестницы шагнул широкий человек в костюме, с гарнитурой в ухе:

— Господин, сюда нельзя, служебная…

Я прошёл мимо него так, как много лет проходил мимо всех, кто стоял между мной и операционной, не замедляясь и не касаясь. Догонять меня в присутствии трёхсот гостей он не рискнул.

Лестница, ещё коридор, двустворчатая дверь в зал с полосой света под ней. Я толкнул створки.

Зал стоял. Весь, в полный рост, лицом к подиуму, и зал рукоплескал. Стульев здесь не было, программу давали стоя, по-концертному, и три сотни человек с бокалами образовали вокруг подиума плотное сияющее кольцо.

На подиуме, в мягком золотом свете, сияла капсула. Под прозрачным куполом, на ложементе, лежал рыжий кот, крупный, и по его шерсти ходили волны света, эфирные сполохи, переливы всех оттенков, красивые до дрожи, и публика ахала на каждый перелив, как на залп салюта. Мониторные стойки вокруг капсулы рисовали графики, которые рвались вверх, все разом, крутыми праздничными горками.

— Наша авторская программа! Запатентованный протокол! Полная безопасность, полный контроль! — гремел Якубс, и голос его звенел отрепетированным восторгом. — И вы видите это собственными глазами! Второй уровень позади! Эволюция на третий уровень, прямо здесь, прямо сейчас, на ваших глазах! Впервые в этом городе! Аплодисменты!

Зал рукоплескал, я пошёл сквозь звук аплодисментов напрямик, как много лет ходил через любые приёмные покои на срочный вызов, не разбирая чинов и не извиняясь. Смокинги и вечерние платья подавались в стороны сами, эту походку публика чует спиной, в какие бы ткани она ни была одета.

— … эволюция на третий уровень, прямо здесь, на ваших глазах! — гремел с подиума Якубс,а зал отвечал ему восторженным гулом.

Капсула сияла мягким золотом. Рыжий кот под прозрачным куполом лежал в эфирных сполохах, волны света ходили по его шерсти от загривка к хвосту, и на каждую волну публика ахала, как на залп над Невой.