«…вернулся… целый… спи, я тут…»

Из-за гипсокартона тянуло ровным теплом. Тот, кто спал за стеной, за весь этот вечер так и не узнал, что через улицу разгоняли чужое Ядро под аплодисменты, и я был этому рад.

Свет я погасил и встал у окна тёмной приёмной.

Напротив догорало золото. Подсветку витрин уже вырубили, вывеска светилась вполнакала, и по опустевшему залу ходили грузчики, выносили прокатные стулья с инвентарными бирками, скатывали ковровую дорожку в рулон. Распорядительница в форменном жилете пересчитывала стулья. Праздник кончился.

Я стоял и взвешивал противника. Полтора месяца назад этих двоих вели под локти в микроавтобус. За полтора месяца они вышли, отстроили дворец напротив и первым же ходом сыграли партию, рассчитанную лично на мой характер, на мою походку, и моего мёртвого дракона.

Они не пожалели зверя собственного клиента ради одного хода. Надзор у них схвачен, пресса тоже, курс от девятисот тысяч расписан на месяц вперёд, и где-то в ящиках лежат заготовки, о которых мы узнаем в самый неудобный момент.

Отдельной строкой в этом балансе стоял сегодняшний вечер. Я просмотрел процедуру от первой волны до овации, со светским лицом и полным бокалом. Дороже этой работы за год у меня не случалось, хотя в тетрадь её не впишешь.

Из козырей, руки и репутация, плюс три телефонных звонка, сделанных вовремя.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с поста. — Оценка противника?

— Победить их будет сложно, комендант, — сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив.

Феликс не ответил. Таких слов в этих стенах от меня ещё не звучало, и тишина на жёрдочке весила с гирю. За стеклом через улицу погасла последняя витрина, и на всём фасаде осталось одно угловое окно, обжитое, на втором этаже.

— Но, кажется, есть у меня против них одно оружие.

Оружие моё спало, слившись цветом с пледом, и на настоящее оружие походило меньше всего в этом городе.

Я включил в стационаре дежурный свет, вполнакала, чтобы не будить всех. Феликс перелетел следом и занял позицию на стеллаже, комендант нюхом чуял, что командование созрело до военного решения, и пропускать такое не собирался. Пуховик у фальшстены приоткрыл один глаз, оценил состав участников, вздохнул и закрыл обратно.

Я присел рядом с пледом.

Плед зашевелился. Сначала высунулся один глаз, провернулся на триста градусов, опознал меня и подтянул к себе второй. Оба глаза уставились с выражением, которое я научился читать без словаря. Оно сообщало, что рабочий день окончен, приём завершён, а порядочные рептилии в такой час видят десятый сон про мух.

— Есть разговор, — сказал я. — Деловой.

Глаза моргнули вразнобой и остались на месте. Аудиенция была дана.

— Слушай диспозицию. Бизнес, построенный на браке и обмане, долго не живёт, это закон, я его наблюдал десятки раз с обеих сторон. Значит, план у соседей простой. Быстро собрать сливки, прогреметь на весь город, набрать предоплат и исчезнуть с деньгами, оставив район с поломанными фамильярами. Вопрос только в сроках. И вот сроки, имена, склады, всё, что у них внутри, мне и нужно. Нужна разведка. А невидимый специалист у меня в штате один, — обозначил я.

Паскаль обвил лапы хвостом и принял осанку специалиста, к которому пришли на поклон. Паузу он выдержал профессионально, по-актёрски, до самого края.

— Работа профессиональная, — сообщил он дождавшимся. — Оплата должна быть сладкой.

— Начинается, — сказал я.

— Два ящика эклеров, — Паскаль смотрел мне в переносицу немигающим взглядом. — Прецедент имеется. За грифона платили именно так, тариф утверждён практикой.

— За грифона ты получал до приговора. Напоминаю анамнез — поджелудочная, перегруз по сахару, диета по решению консилиума. Один эклер в неделю, и тот под протокол. Хочешь обсудить пересмотр, обсуждай с лечащим врачом.

— Лечащий врач сидит передо мной.

— И он помнит о твоей истории болезни, — сказал я. — Вплоть до торта, съеденного в одно лицо.

Упоминание торта попало в цель. Паскаль набрал воздуха, раздумал отвечать, и вместо ответа применил домашнюю заготовку, демонстративно, по миллиметру слился с пледом. На пледе сидело возмущённое ничего.

— Без меня вы слепые! — сообщило ничего голосом профсоюзного лидера.

Со стеллажа веско откашлялись. Феликс дождался внимания обеих переговорных сторон и развернул крылья на половину размаха, для трибунности.

— Подкуп личного состава сладостями, это буржуазный метод! Здесь строится коммунистический пет-пункт, а не биржа! Товарищ хамелеон обязан проявить сознательность!

— Товарищ хамелеон, — отозвался плед, — обязан проявить поджелудочную. Пусть товарищ сова сперва поживёт на одном эклере в неделю, а потом агитирует.

— Провокация! Довольствие поста утверждено уставом и обсуждению не подлежит!

— Вот и моё пусть будет утверждено.

Я слушал этот торг и с трудом пытался не рассмеяться.

Где-то напротив, через улицу, двое взрослых мужчин с юристами и миллионами строили планы на наш квартал, а наш ответный удар начинался с профсоюзного собрания хамелеона и совы по вопросу кондитерского довольствия.

Много лет административной работы подсказывали мне, что примерно так и выглядят все военные советы, просто в министерствах вместо эклеров делят ставки.

— Предложение окончательное, — сказал я, и торг стих. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ты идёшь в разведку. Оплата — торт. Целый, личный, с правом не делиться.

Плед начал стремительно приобретать очертания.

— Но, — я поднял палец, и очертания замерли на полпути, — строго после того, как я официально сниму тебя с диеты. Через месяц контрольный осмотр поджелудочной. Показатели чистые, снимаю диету и в тот же вечер на этой стойке стоит торт. Показатели грязные, диета продолжается, торт ждёт. Условия понятны?

Паскаль проявился полностью и просканировал меня обоими глазами на предмет лазеек. Лазеек не было.

— Зафиксируйте при свидетелях, — потребовал он.

— Свидетель имеется, — Феликс приосанился. — Заношу в протокол. Довольствие в виде торта, единовременно, по факту снятия с санитарного режима. Подкуп отменяется, довольствие утверждается. Это законно.

Разница между подкупом и довольствием осталась для меня загадкой, но обе договаривающиеся стороны она устроила полностью, а в дипломатии важен результат.

— По рукам, — сказал плед и протянул из клетки лапу. Лапу я пожал двумя пальцами, со всей серьёзностью, какой заслуживал момент.

— Выходим завтра с утра. Но сначала отработаем план заброски со всей командой, без самодеятельности. Завтра всем быть пораньше.

Пуховик у фальшстены приоткрыл глаз на слове «завтра», убедился, что его это опять не касается, вздохнул с прежней глубиной и ушёл досыпать в караул. Из-за гипсокартона тянуло ровным тёплым сном, тот, кто там жил, о новой военной кампании не подозревал, и это оставалось лучшей частью всех наших планов.

Домой я вышел во втором часу.

Улица остыла до летней ночной тишины, в которой слышен трансформатор за квартал. Напротив, над тёмным «Эволюционариумом», горело всё то же угловое окно. Пусть светят. У нас теперь тоже было чем ответить.

На ходу я набрал Ксюшу, время было наглое, но я знал, что после такого вечера она не спит.

— Михаил Алексеевич? — трубку сняли на первом гудке. — Что-то случилось⁈

— Отбой тревоги. Случится завтра, в хорошем смысле. К восьми утра в клинику, обсуждаем план победы над соседями. Сейчас наберу Саню…

— Да я уже слышал, босс! — жизнерадостно донеслось из трубки откуда-то с глубины комнаты.

Пауза вышла содержательная.

В трубке зашипело, придушенно, в ладонь, «ты чего палишься, я же просила», следом голос Сани, уже ближе к микрофону, начал давать объяснительные показания:

— Я это… за солью зашёл! У меня соль кончилась, а магазины позакрывались уже, ну я и подумал, у Ксюхи-то соль точно…