Марина при моём появлении действительно взвесила в руке половник, но опознала и вернулась к фаршу, проворчав в котлеты, что ходют тут целый день, как через проходную, то ящерицы, то доктора, житья от вас, соседей, никакого.

Смежную стену я прошёл ладонью, по старой привычке слушать руками, ладонь в моей профессии всегда была вторым стетоскопом. Стена была как стена, капитальная, старая, тёплая от кухни, за ней глухо, ни звука, ни лаза. Я прошёл подсобку насквозь, мешки, стеллажи, ящик лука, и упёрся в железную дверь, крашенную в три слоя, с засовом.

— Куда она?

— На хоздвор, — отозвалась Марина, не оборачиваясь. — Общий, на весь дом. Мусорка там, все чёрные ходы туда выходят, наш и этих, новых. Открыто, мы днём не запираем для поставок.

Собрался, Покровский. Дверь открылась легко.

Я толкнул дверь и вышел из котлетного тепла в глухой колодец заднего двора, серые стены на четыре этажа вверх, квадрат выцветшего неба, контейнеры, чей-то велосипед на цепи, ржавая пожарная лестница и чёрный ход соседей с новенькой стальной дверью, единственной новой вещью в этом колодце.

Во дворе было тихо.

Я увидел. Чёрт, зрелище было еще то…

Я стоял и смотрел, глаза мои, видевшие за две жизни всякое, лезли на лоб, потому что такого они не видели ещё никогда.

— Саня, а ну-ка быстро отошёл оттуда!

Саня не отвечал.

Мгновение, за которое я нёсся через двор, вместил в себя все худшие сценарии этого дня. На третьем шаге сценарии начали осыпаться, на пятом я разглядел детали, и к финишу от катастрофы осталось то, что осталось.

Картина была такая.

У стены «Эволюционариума», под новеньким наружным блоком вентиляции, из раскрытого воздуховода торчали ноги в знакомых кроссовках, они беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь нащупать опору, и весь остальной Саня находился внутри трубы, откуда доносилось отчаянное бубнение.

Я выдохнул. Сердце, разогнанное до ста сорока ещё, начало сползать к рабочему ритму, и вместе с ним из меня выходил весь заготовленный на бегу арсенал, от сердечно-лёгочной реанимации до звонка в службы. Труба. Всего лишь мой ассистент, по пояс в чужой вентиляции, среди бела дня, в десяти метрах от их чёрного хода.

— Миха! — труба узнала мои шаги. — Миха, вытащи меня отсюда! Здесь воняет, не могу!

Тащить я не спешил. Много лет педагогики подсказывали, что удобнее возможности у меня не будет никогда, воспитуемый зафиксирован, внимателен и никуда не денется.

— Я тебе говорил ничего не делать?

— Говорил!

— Я тебе говорил не соваться к ним⁈

— Г-говорил!

— Я тебе говорил, что твоя дурная голова тебя до добра не доведёт⁈

— Говорил! Миха, родненький, тащи!

— Работаем на счёт три, — сказал я ногам. — Руки вверх, выдохни и не дёргайся, ты мне нужен целым, у нас завтра прием.

Я взял его за щиколотки, упёрся ногой в стену и потянул. Труба отдавала своего пленника неохотно, и на третьем рывке выплюнула его целиком, вместе с волной такого запаха, что у меня заслезились глаза, а голуби улетели с карниза четвёртого этажа всем составом и в этот двор, подозреваю, больше не вернутся.

Саня сел на асфальт. Выглядел он как человек, проигравший бой канализации, перемазанный, встрёпанный, с паутиной на ухе, и разило от него тухлыми яйцами на весь двор.

— Ты как меня вообще нашёл? — спросил он, отдышавшись.

— По следу, — сказал я. — Ты след оставляешь, как танковая колонна. Докладывай. И с начала.

Саня доложил, отплёвываясь и размазывая по лицу то, о чём мне не хотелось думать в подробностях.

Задумка, если снять с неё запах, оказалась не самой безнадёжной. Утром, на заброске, пока халатики пели ему про потенциал Пухлежуя, Саня от скуки смотрел по сторонам, и смотрел, надо признать, в правильные стороны.

Он заметил, что вентиляция у конкурентов новая, своя, отдельный наружный блок во дворе, смонтированный при ремонте. А сегодня, удрав с приёма, он первым делом заглянул в кафе, задал Марине два невинных вопроса про вытяжку и убедился, что у Марины короб старый, общедомовой. По которому и уходил Паскаль — его оставили.

Две системы не связаны. Значит, рассудил диверсант, если зарядить их свежую приточку тухлятиной, вонь пойдёт к мажорам в залы, а жильцов наверху и кафе не заденет вовсе.

— Я проверил, Миха! Честно проверил! Я же не совсем, я же понимаю, там люди живут…

— Дальше.

Дальше было проще. Пакет тухлых яиц, две недели зревших у него в гараже ещё с каких-то прошлых, не задавайте вопросов, планов.

— С каких это прошлых планов у тебя в гараже зреет боезапас?

— Ну… были мысли, — уклончиво сказал Саня. — Когда они только открылись, я сразу вспомнил про яйца. Я же не знал, что вы дипломатию разведёте. Я готовился.

— Гараж проветри, — сказал я. Про то, что думают соседи по гаражному кооперативу о человеке, у которого две недели пахнет серой, я спрашивать не стал. Решётка воздухозабора на удобной высоте. И фирменное санино «чтобы наверняка», ему показалось мало положить пакет у решётки, он полез заталкивать его поглубже, к самому вентилятору, застрял плечами, дёрнулся, и пакет протёк. На него.

— Он лопнул, Миха, — сказал Саня с горечью, преданный собственным оружием. — Прямо в руках у меня.

Я смотрел на него, на трубу, на пакет, доживающий свой век внутри, и внутри меня боролись два начала. Главврач требовал продолжения воспитательной работы, с занесением и оргвыводами.

А старый мужик, который за две жизни навидался диверсий похуже, признавал, что разведку парень провёл грамотно, цели выбрал верно и прежде подвига подумал про жильцов.

— Логика пригодная, — вынес я вердикт. — Исполнение позорное. Раз уж пришли… давай сюда твой пакет. Что там от него осталось.

Остатки боезапаса мы отправили по назначению без всякого героизма, с расстояния вытянутой руки, в ту же уличную решётку, и приточка утянула их внутрь с готовностью, будто ждала весь день. Свежий монтаж работал отлично, тяга была зверская, Алишер бы оценил.

— Чего вот так сразу сделать не мог? — спросил я, отряхивая ладони.

— Да я поглубже хотел, чтобы наверняка!

— Наверняка у тебя получилось, — согласился я, принюхавшись к нему с профессиональным интересом. — Пошли. Через кафе, и молча.

В подсобке Марина обернулась на нас от плиты, повела носом, и половник в её руке поднялся сам, инстинктивно, на уровень обороны.

— Это шо такое было?

— Санитарная обработка, — сказал я. — Мы уже уходим.

В зале Олеся перехватила нас у стойки. Оглядела меня, целого, потом Саню, и вопрос «где был?» она успела задать только наполовину, потому что на второй половине разглядела диверсанта в деталях.

— Где… — начала она.

— Не спрашивай, — сказал я.

Олеся посмотрела ещё раз. На паутину на ухе. На разводы всех оттенков беды. Втянула носом воздух, о чём немедленно пожалела. И засмеялась, в голос, до слёз, держась за стойку.

Саня набычился, одёрнул на себе то, что осталось от куртки, и прошествовал к выходу мимо смеющейся Олеси походкой ветерана, которому штатские никогда не поймут цену победы.

У самой двери Олеся, всё ещё вытирая глаза, догнала его и сунула в руку бумажный пакет с пирожком, герою на дорожку.

‐ Ты только ешь на улице, ладно? — уточнила она.

Саня пакет принял.

На улице мы остановились у дверей своего пет-пункта, и вот тут началось кино.

Двери «Эволюционариума» распахнулись, и из них повалила публика. Богатая, нарядная, недавно томная публика покидала мир завтрашней эволюции в темпе пожарного расчёта.

Дамы прижимали к лицам платки, мужчины тащили переноски, кто-то кашлял, кто-то на ходу требовал вернуть предоплату, и халатики метались в этом потоке, растопырив руки и теряя по дороге улыбки.

Мелькнула в потоке и утренняя дама с кремовой левреткой, которая неслась у неё под мышкой, задрав нос в золотой бахилке к небу, подальше от уровня запахов. Халатик у дверей уже прилаживал табличку, издалека читалось только крупное «ТЕХНИЧЕСКИЙ». Приточка честно раздавала по залам всё, что получила, и, судя по скорости эвакуации, раздавала от души.