Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.

Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.

— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.

И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.

Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.

— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.

Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:

— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.

— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.

— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.

Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.

«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»

Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.

Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.

Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».

Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.

Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.

Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.

Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.

— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.

Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.

— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.

— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.

Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.

— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.

— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.

— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.

Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. Приглашение куда-то.

— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?

— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.

О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.

— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.

Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.

Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:

— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.

— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.

Колокольчик над дверью ещё дрожал, когда команда стянулась к стойке. Собирать никого не потребовалось, Ксюша возникла из смотровой, Саня из стационара, Денисов, ушедший было домой, вернулся с полдороги, «забыл папку», и папку эту он даже для приличия не искал.

Конверт лежал на стойке, все смотрели на него так, будто он тикал.

— Вскрываем, — сказал я.

Тиснёный клапан поддался с сухим треском дорогой бумаги. Под папиросным листом лежала карточка, плотный картон, золотое тиснение по рамке, шрифт с завитками, стоивший, подозреваю, отдельных денег. Я прочитал вслух:

— «Эволюционариум». Торжественное открытие. Дата, время… послезавтра, к семи вечера. Фуршет, специальная программа, сюрпризы для гостей. Приглашение действительно для предъявителя и всего коллектива.

— Эволюцио… чего? — переспросил Саня.

— Нариум, — сказал я. — Профиль не указан. Ни строчки о том, чем это заведение занимается. Название есть, смысла нет.

Слово было гладкое, обтекаемое, из тех, что дорого выглядят на вывеске и ничего не сообщают, под таким можно открыть что угодно, от косметологии до банка. Санин «…РИУМ» с полурасчехлённой вывески встал на место, легче от этого не стало.

— Да я бы им… — Саня сжал кулаки и не нашёл продолжения, достойного протокола. — Улыбаются ещё! Стоят, улыбаются, приглашеньица раздают! После всего!

— Вы улыбочку Якубса видели? — Ксюша обхватила себя за локти. — У меня аж мороз по коже. Лучше бы орал.

— И формулировочка, — добавила она, ткнув пальцем в карточку. — «Для предъявителя и всего коллектива». Кто так пишет вообще? Так пишут, когда хотят пересчитать коллектив по головам.

Денисов тем временем взял карточку двумя пальцами, изучил с обеих сторон, посмотрел на просвет и вынес заключение своего жанра:

— Юридически безупречный документ. Приглашение частным лицам, никаких обязательств, никаких скрытых формулировок. Даже придраться не к чему. — Он положил карточку на стойку. — Даже противно.

С жёрдочки веско откашлялись. Феликс выдержал паузу, убедился, что внимание аудитории принадлежит ему, и заговорил:

— Прошу занести в протокол, данный визит следует классифицировать строго как рекогносцировку противника. Никакой это был не жест вежливости. Противник провёл разведку, осмотрел объект изнутри, оценил личный состав в лицо, проверил реакцию командования. И прошу отметить особо, о прошлом не было сказано ни слова. Ни о причинах отсутствия, ни о старых счётах. Так молчат те, у кого счёты перенесены на новый баланс.

Комендант, при всей его риторике, был прав по всем пунктам, и от этого риторика звучала только весомее. Я поймал себя на том, что мысленно ставлю галочки на полях его доклада, как когда-то ставил на полях министерских циркуляров, и что галочек выходит подозрительно много.