Саня выдержал паузу, оглядел аудиторию и торжественно воздел палец.

— Мы подожжём район! — заявил он.

— Я же говорила — фигня и уголовщина, — Ксюша закатила глаза.

— Да уж, лучше бы я не спрашивал, — вздохнул Денисов.

Повисла пауза.

Я стоял у окна нового корпуса и смотрел на улицу. Квартал просыпался, дворник у соседнего подъезда разматывал шланг, а напротив, через дорогу, наливалась утренним золотом чужая вывеска, за которой сидели люди, оплатившие кражу моего зверя. Идея Сани, вопреки всем законам здравого смысла, поворачивалась в голове и укладывалась.

— А знаете… в этом что-то есть.

Тишина в новом корпусе стояла такая, что было слышно, как в приточке идёт воздух.

Ксюша схватилась за голову обеими руками, смяв причёску, и из-под ладоней у неё доносилось сдавленное «уголовщина, я же говорила, уголовщина». Денисов застыл с очками в руке, протирать их он начал ещё на слове «подожжём» и теперь тёр так, будто надеялся протереть заодно и услышанное. Саня стоял насупившись, втянув голову в плечи, по всей его позе читалась давняя, годами отработанная готовность к подзатыльнику.

А я смотрел в окно, на чужую золотую вывеску через дорогу, и договаривал свою мысль до конца.

— Жечь будем. Но не огнём, а светом.

Три пары глаз уставились на меня с одинаковым выражением. Пришлось читать лекцию.

— Есть такая птица — искрица. Эфирная линия, редкая, у частников её единицы. Сама по себе птичка скромная, размером с крупного скворца, но у неё одна особенность, ради которой её и держат. Помёт.

— Помёт, — повторил Денисов с расстановкой, будто проверял слух.

— Помёт. Он копит светящуюся эфирную взвесь. В хозяйстве вещь бесполезная, на удобрение не годится, на растопку тем более. Зато если его правильно активировать, он горит. Медленными цветными всполохами, без звука, жара и дыма. Холодный салют, который можно запускать посреди жилого двора, хоть с руки. Ни одна пожарная инспекция не подкопается, потому что гореть там нечему.

Пауза сменила температуру. Ксюша убрала руки от головы, и под «уголовщиной» у неё в глазах уже щёлкали организационные счёты. Денисов надел очки и посмотрел на Саню.

— Я же говорил! — Саня просиял и на всякий случай вышел из зоны подзатыльника. — Я гений! И где нам взять это… светящееся добро?

— Есть милейшая семья, разводят искриц. Знаю их не понаслышке, — сказал я, а сам начал прикидывать где этот заводчик сейчас может быть.

— Уточняющий вопрос, — Денисов уже листал что-то в телефоне. — Правовой статус этого… заряда. Нам нужен сертификат?

— Продаётся как органическое удобрение с эфирной активностью, класс безопасности бытовой. Сертификат идёт с партией, заводчики дают. Для управы приложим копию.

— Тогда снимаю возражения, — Денисов сделал пометку. — Пока снимаю.

— А бюджет? — Ксюша подняла глаза от планшета.

— Ведро праздничного заряда стоит как хороший корм, — сказал я. — Сам помёт копейки, платят за репутацию заводчика. Поэтому за товаром поедет наш самый обаятельный сотрудник.

Знал я их, если по-честному, не в этой жизни.

Аркадий Щеглаков, заводчик элитных эфирных птиц, был в прошлом моём мире одним из немногих людей, работать с которыми доставляло удовольствие. Интеллигент старой закалки, кофе в турке, беседы об орнитологии на полдня, вольеры вылизаны до состояния концертного зала.

Синдикат таких терпел со скрипом, слишком уж Щеглаков любил своих птиц и слишком неохотно продавал их кому попало. Я вёл его поголовье лет шесть и до сих пор помнил на вкус его кофе.

Больше того, я помнил и жену его, Веру Павловну, которая пекла к кофе штрудель и знала родословную каждой птицы до пятого колена, и то, как Щеглаков однажды полгода отказывал Синдикату в продаже пары искриц, потому что «птицам не понравится климат объекта». Синдикат тогда отступил. Перед упрямством такой пробы отступали и не такие конторы.

Вслух я этого излагать не стал. Объяснять, откуда парень с окраины знаком с закрытым миром элитных заводчиков, значило открывать дверь, которую я держал на замке даже для своих.

— Адрес дам, это за городом, час езды. Поедешь, представишься от клиники, купишь пару вёдер праздничного заряда. Деньги выдам под отчёт.

— Вёдер! — Саня расправил плечи, миссия ему нравилась с каждым словом всё больше. — Понял. Ведра. Заряд. Сделаю, шеф!

— Так, стоп, — сказала Ксюша. — Это всё прекрасно, но салют, это один пункт из двадцати. Нам нужны руки, оповещение и угощение, а у нас через два часа открывается приём. Предлагаю вернуться, пока зал пустой, и добрать штаб до полного состава. Екатерина Андреевна и Любовь Степановна нам обе понадобятся, и лучше поговорить сейчас, чем шептаться между пациентами.

Мы и уходили-то в новый корпус ради этого, вчетвером в приёмной было уже тесно, и обсуждать праздник над головой у чьего-нибудь кашляющего кота не хотелось совсем. Теперь тактическая карта поменялась, до открытия оставалось чистое время, и грех был им не воспользоваться.

— Возвращаемся, — сказал я. — Штаб расширяется.

Любовь Степановна раскладывала по вазочке леденцы для посетителей, Смолина за стойкой смотровой размечала карточки на день, обе повернулись к нам с одинаковой готовностью в глазах, всё-таки слово «праздник» поднимает людей лучше любого будильника.

— Дамы, — сказал я, — планёрка. Формат праздника определён, разбираем задачи.

Дальше произошло то, что я за прошлую жизнь видел считаные разы, а за эту начал уже привыкать. Совещание у главврача умерло, не начавшись, и на его месте сам собой развернулся оргкомитет.

Каркас я задал коротко, фестиваль двора с парадом питомцев и холодный вечерний салют. Остальное команда разобрала на лету, перебивая друг друга и записывая каждый в своё.

— Координация на мне, — Ксюша уже чертила в планшете таблицу. — И ещё я хочу стену историй. Обзвоню по картотеке всех, кого мы вылечили, пусть приходят со зверями. Фотографии «до и после», истории спасений, всё на стенд. Пусть люди видят, кого мы вытащили.

Все смотрели на нее с любопытством.

— На стену историй у меня уже есть первые кандидаты, — Ксюша загибала пальцы. — Барсичка, её хозяйка сама кого хочешь сагитирует. Кот, который крякает, его вся очередь помнит. И Пухлежуй, у него фотография «до и после» самая наглядная в картотеке, до лежит, после лежит, но счастливый.

— Та шо там ваши листовки, — Любовь Степановна отодвинула вазочку и вступила в планёрку. — Я щас бабам у подъездов скажу — к вечеру весь квартал знать будет. Пирожки с меня.

— Я подготовлю лекцию, — сказала Смолина, и штаб притих, от неё ждали чего угодно, кроме добровольной трибуны. — Короткий ветеринарный ликбез для владельцев. Не всё же вам, Михаил Алексеевич, выступать.

Я уважительно наклонил голову.

— Тема? — уточнил я.

— «Пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом», — Смолина явно сформулировала это давно и ждала повода. — Двадцать минут, без терминов, с примерами. Владельцы уходят с памяткой.

Название било в точку так, что я мысленно записал себя в первый ряд слушателей.

— Любовь Степановна, квартал большой, — осторожно заметил Денисов.

— А я громкая, — отрезала она, и возразить на это было нечем. Голосовые данные Любови Степановны мы все знали по утренним планёркам, ей и мегафон был бы понижением мощности.

— Бюджет, логистика и надзор за полётом фантазии Александра, на мне, — Денисов достал блокнот. — Сразу фиксирую лимиты. И напоминаю про пункт об открытом огне.

— Салют холодный, — сказал я. — Огня вообще не будет.

Столики с выпечкой я записал за Мариной и Олесей, кафе через двор обязательно впишется, а эклеры Олеси на нашем празднике были вопросом давно решённым. Василису решили звать с выездной кофейной стойкой, её ларёк на углу собирал очереди и без праздника.

Оставался парад.

— Парад питомцев пойдёт по двору, — Ксюша черкнула стрелку на схеме. — Колонной, от арки до крыльца. Впереди кто-нибудь солидный…