Во время своих путешествий Живой театр подружился со многими лидерами студенческого движения в Европе, которые также были обеспокоены новой самостью, новыми людьми, новыми возможностями. Но закоренелые политики не испытывали особого энтузиазма по поводу психоделических препаратов. «Мы все время давили на них», — вспоминал Бек. «Они были под кайфом, но недостаточно». Большинство левых активистов во Франции, Германии и Италии рассматривали наркотики в лучшем случае как приятное развлечение; они никогда не думали, что самый эффективный способ организовать людей — это возбудить их. Как правило, в Европе наркобизнес и «Новые левые» пересекались гораздо реже, чем в Соединенных Штатах. Это стало очевидным для the Living Theater, когда они вернулись в Северную Америку летом 1968 года, после четырех с половиной лет добровольного изгнания.

За этот период многое изменилось на культурном и политическом фронте в США. Движение за мир, выросшее не по дням, а по часам, теперь стало массовым движением. Опросы показали, что большинство американцев не одобряли политику администрации во Вьетнаме. По мере того, как оппозиция войне становилась все более респектабельной и господствующей, Новые левые в целом склонялись к более радикальной позиции. Знак V, обозначающий мир, уступил место сжатому кулаку, обозначая переход не столько к насилию, сколько к воинственности. Все большее число активистов стали рассматривать войну не как ошибку в суждениях или отклонение от курса американской внешней политики, а как последнее в серии империалистических интервенций во многих странах. Упор на энергичную уличную тактику и широкий антиимпериалистический анализ отличают молодых радикалов от настроенных на реформы либералов и умеренных, которые после многих лет кровопролития в Юго-Восточной Азии наконец решили дать миру шанс.

Воодушевленные растущей популярностью антивоенного движения и возросшими темпами восстания чернокожих, многие люди начали воспринимать как должное контекст политической экстремальности. Предсказания грядущей революции были безудержными, и большая часть Новых левых предполагала, что они находятся на пороге политической трансформации, которая на самом деле была им далеко не по силам. Действительно, радикалам было трудно не увлечься, когда десятилетие достигло кровавой кульминации в 1968 году. Они вынудили LBJ досрочно уйти на пенсию, и теперь вся паршивая система, казалось, балансировала на грани. Несколько криков, несколько пинков, хороший сильный толчок в нужное место, и Вавилон наверняка пал бы.

Это было невысказанное предположение, стоявшее за решением Yippies провести массовую демонстрацию на Национальном съезде демократической партии 1968 года в Чикаго в последнюю неделю августа. В основе сценария Йиппи лежал «Фестиваль жизни», который предложил бы заманчивую альтернативу «политике смерти» внутри конференц-зала. В планы фестиваля входили различные контрконвенциональные мероприятия: демонстрация обнаженной натуры во имя мира и процветания, конкурс совместного проката, выборы мисс Йиппи. Выступали бы все лучшие рок-н-ролльные артисты, самые хипповые поэты декламировали бы лучшие стихи. И какая демонстрация была бы полноценной без увешанного колокольчиками отряда святых людей, ведущих протестующих с жизнеутверждающими заклинаниями? Там была бы бесплатная еда для всех и семинары по наркотикам, коммунам, партизанскому театру, оказанию первой помощи и уклонению от призыва.

Это был амбициозный план для группы неудачников, курящих наркотики, у которых не было никакой политической организации, о которой можно было бы говорить. Но Yippies знали, что средства массовой информации у них на побегушках, и они надеялись, что шумиха восполнит то, чего им не хватало на массовом уровне. Они дразнили репортеров представлениями о Чикаго, наводненном миллионом обкуренных уродов, которые заставят демократов вести свои дела под вооруженной охраной. Йиппи, тем временем, выдвинули бы своего собственного кандидата в президенты — свинью по кличке Пигасус, которую они поклялись съесть после того, как он победит на выборах. Это, утверждали Йиппи, перевернуло бы обычную процедуру, при которой избирается свинья, «которая продолжает поедать людей».

Конечно, Йиппи понимали, что на демонстрацию не придет и близко миллиона человек, но суть их организационной стратегии заключалась в преувеличении. Они раздули цифры, чтобы привлечь больше внимания, надеясь создать эффект снежного кома и привлечь большую толпу. «Мы боролись за внимание, как медиа-наркоманы после дозы», — признался Рубин. «Телевидение [заставляло] нас наращивать нашу тактику». Если несколько лет назад сидячая забастовка или пикет могли попасть в заголовки газет, то теперь потребовались окровавленные головы и слезоточивый газ, чтобы попасть в вечерние новости. В месяцы, предшествовавшие съезду, Yippies категорически предсказывали насилие и приправляли свою риторику, чтобы увлечь аудиторию. «Мы сожжем Чикаго дотла!» «Мы будем трахаться на пляжах!» «Мы требуем политики экстази!» «Кислота для всех!» «Откажитесь от ползающих фрикаделек!» И всегда: «Йиппи! Чикаго, 25–30 августа».

Горстка приверженцев Йиппи подолгу работала в специальном офисе в Нью-Йорке, печатая десятки тысяч плакатов, листовок и значков в рамках пиар-кампании Фестиваля жизни. Обкурение было стандартной операционной процедурой среди офисных сотрудников, а их фантастическая литература несла в себе галлюцинации, вызванные наркотиками. Они поддерживали связь с молодежью по всей стране, время от времени выпуская пресс-релизы, которые были подобраны Службой новостей освобождения и распространены в трехстах подпольных газетах.

Йиппи готовили «обезьяньи войны» и другие уличные театральные акции, но в их планы не входило организованное насилие или беспорядки со стороны демонстрантов. Тем не менее, они не скрывали того факта, что им нравилась возможность выяснения отношений со «свиньями». Провоцируя конфронтацию, Йиппи надеялись раскрыть «истинную природу зверя», как говорится, и заставить сидящих за забором принять чью-либо сторону. Они верили, что это автоматически пойдет на пользу делу радикалов. «Дело не в республиканцах и демократах, — утверждал Рубин, — дело в том, что делает Америка, за что она выступает и против чего выступает. И когда это станет ясно в каждой гостиной этой страны, вау — наша сторона победит».

Победа йиппи была не чем иным, как «тотальной революцией» — или чем-то в этом роде. Что они на самом деле подразумевали под «революцией ради всего святого» или как такое могло произойти, никогда не было очень ясно, но это вряд ли имело значение. Они были уверены, что настал их звездный час. «Мы хотим мира, и мы хотим этого сейчас!» — пел Джим Моррисон из the Doors (которые взяли свое название от книги Хаксли «Двери восприятия») в песне, которая стала гимном молодых бунтарей, отвергавших любые идеи умеренных или преднамеренных перемен. У тех, кто сочетал юношеский гнев с безудержными экспериментами, было мало терпения к политике в долгосрочной перспективе. События развивались так быстро и настолько превзошли ожидания, что единственным достойным поступком было доводить каждую идею до предела, потакать любым проявлениям излишества. Несомненно, вся эта энергия привела бы к чему-то удивительному, чему-то хаотичному, к кризису настолько масштабному, что он сместил бы седовласых мастеров войны и поставил правительство на колени. Для поколения, «рожденного быть диким», все меньшее казалось трусливым уклонением от судьбы.

И не только йиппи тешили себя этой фантазией. Захваченные собственной надутой риторикой, почти все, кто был связан с Новыми левыми, начали терять представление о том, что было политически осуществимо. Радикалы беспечно говорили о революции, как будто она была не за горами, историческая неизбежность, столь же неизбежная, как завтрашний восход солнца. А почему бы и нет? Яркие изображения восстания были повсюду — в ежедневных газетах, в подпольной прессе, в теленовостях. В обществе, основательно бомбардируемом медийными образами, кто мог сказать, что было реальным? Обкуренные или нет, бунтари бэби-бума были запутаны в сети отраженных событий, в зеркальном зале; они имели отношение к искаженной картине реальности, которая просачивалась сквозь треснувшее зеркало средств массовой информации. Сосредоточившись на резонансных инцидентах и уделив наибольшее внимание самым диким и агрессивным жестам, коммерческие СМИ усилили и подчеркнули социальный хаос. Добавьте к этому замешательству внезапный взрыв кислотной сцены после «Лета любви», и вы начинаете понимать галлюцинаторную природу этого периода.