Если какая-то отдельная тема доминировала над молодыми людьми в 1960-е годы, то это был поиск нового видения, нового отношения к миру. ЛСД был средством возбуждения сознания и провоцирования видений, своего рода поспешной магией, позволяющей молодым искателям вновь обрести резонанс жизни, который общество отрицало. Наркотики были пропуском в неизведанный ландшафт риска и сенсаций, и те, кто вступал на запретную территорию, быстро перемещались в районы, где большинство взрослых не могли оказать никакой помощи. Драма, разыгравшаяся в этой зачарованной зоне, была совершенно чужда академической программе, которая не предоставляла необходимых инструментов для борьбы с наградами и ловушками, с которыми можно столкнуться в таком путешествии.
Эксперименты с ЛСД и другими галлюциногенами часто вызывали чувство разделения или отчуждения у людей, у которых не было такого опыта. Неудивительно, что тем, кто включился, становилось все труднее идентифицировать себя с кем-либо явно старшего по менталитету; вместо этого их собственная группа сверстников стала основным источником информации, поскольку молодые люди взяли на себя задачу самообразования. Они были привержены не столько заранее определенной цели, сколько процессу самопознания, который был открытым и наполненным представлениями о завтрашнем дне. Их увлечение психоделиками было символом попытки захватить контроль над средствами умственного производства в очень личном смысле. Они справлялись — и высоко поднимались — с небольшой помощью своих друзей, изучая то, что им нужно было знать до, или после, или вопреки учебе в школе, чтобы посреди периода хаоса и неразберихи найти способ наладить связь с будущим.
Карл Оглсби, бывший президент организации «Студенты за демократическое общество» (SDS), ведущей национальной организации новых левых 1960-х годов, размышлял о том, как дополняют друг друга психологические основы приема ЛСД и бунта против власти.
«Кислотный опыт настолько конкретен. Он проводит черту прямо через вашу жизнь — до и после употребления ЛСД — точно так же, как вы чувствовали, что ваш шаг в радикальную политику привел к резкому разделению. Люди говорили об этом, о переменах, через которые вы проходите, о том, как быстро перемены могут произойти на индивидуальном уровне и насколько это освобождающе и восхитительно. Перемены рассматривались как выживание, как стратегия здоровья. Ничто не могло бы так хорошо передать это общее ощущение происходящих глубоких изменений, как немедленная, мощная и явная трансформация, через которую вы прошли, когда отказались от кислоты. Точно также прорыв через баррикады изменил вас как нового человека. Необязательно, что фактическое содержание ЛСД-опыта способствовало политически радикальному или революционному сознанию — просто этот опыт разделял структурные характеристики политического бунта и резонировал с этими изменениями, так что они стали независимыми звеньями всеохватывающего трансцендентного бунта, охватившего человека и государство одновременно».
Первый большой всплеск уличной кислоты обрушился на студенческую сцену в 1965 году, как раз когда политическая ситуация в Соединенных Штатах накалялась. Середина 1960-х была пронизана ощущением ежедневного апокалипсиса: президент Джонсон обострил войну во Вьетнаме, Малкольм Икс был убит, двадцать тысяч морских пехотинцев провели «полицейскую акцию» в Доминиканской Республике, а в Лос-Анджелесе вспыхнуло восстание Уоттса. В этот неспокойный исторический момент Новые левые воспользовались временем, а также вниманием национальных СМИ, попав в заголовки газет и подняв волну. Неожиданная огласка открыла доселе немыслимые возможности с точки зрения охвата значительной части граждан, но также поставила перед Новыми левыми беспрецедентные задачи.
Вьетнам был первой телевизионной войной, и именно война, больше, чем любая другая проблема, радикализировала людей и побудила их к прямым действиям. Точно так же антивоенное движение стало первым оппозиционным движением, оказавшимся в центре внимания средств массовой информации. Известность SDS резко возросла в апреле 1965 года, когда она спонсировала митинг в Вашингтоне, округ Колумбия, в знак протеста против решения LBJ начать длительные бомбардировки Северного Вьетнама. На эту демонстрацию пришло тридцать тысяч человек, гораздо больше, чем ожидалось, и освещение в СМИ было обширным. Поток новобранцев-радикалов присоединился к SDS, и ее влияние значительно расширилось.
Конечно, SDS была лишь частью Новых левых, или «Движения», как называли его инсайдеры, а само Движение было частью более масштабного культурного переворота, произошедшего в этот период. Почти все подвергалось сомнению, и большинство вещей испытывалось в оргии экспериментов, которые потрясли нацию до основания. Студенты повсюду отвергали общепринятые ценности, пристрастились к наркотикам и маршировали по улицам. Были учебные занятия, сидячие забастовки, массовые сожжения призывных карточек, партизанский театр и другие формы бурного протеста, поскольку Новые левые отказались от реформистского подхода и вступили в фазу активного сопротивления.
В середине 1960-х жизнь казалась одним грандиозным всплеском творческой энергии, и многие думали, что пересечение культурного и политического бунта было осуществимым и захватывающим. Хипстер и активист представляли два полюса радикального опыта. Обоих объединяло презрение к ценностям среднего класса, презрение к авторитетам и страсть к самовыражению. Но между двумя лагерями также существовала значительная напряженность. У каждого были разные идеи о том, как достичь личного освобождения и переделать мир. Первые признаки трений стали очевидны вскоре после того, как Новые левые оказались в центре внимания и большое количество кислоты с черного рынка попало в кампусы отдельных колледжей.
В октябре 1965 года Кен Кизи выступил на митинге в честь Дня Вьетнама в Беркли, мероприятии, которое было частью первых Международных дней протеста, когда молодые радикалы в сотне городов по всему Западному миру провели демонстрации против войны. Митинг в Беркли собрал почти пятнадцать тысяч человек, которые слушали фолк-певцов и ряд антивоенных знаменитостей, включая Аллена Гинзберга и Лоуренса Ферлингетти. Кизи появился с группой Веселых проказников в старом психоделическом школьном автобусе, который по этому случаю был выкрашен в кроваво-красный цвет и украшен свастиками, серпами и молотами, американским орлом и другими националистическими символами.
Окружение Кизи, в которое входило несколько зловещих Ангелов Ада, стало беспокойным, в то время как антивоенные ораторы возмущали толпу по поводу геноцида за океаном. Главный Шутник был встревожен гневным подтекстом того, что должно было стать мирной демонстрацией. Отсутствие юмора среди всей этой самодовольной риторики вывело его из себя. Когда настала его очередь говорить, он подошел к микрофону в своем шлеме Day-Glo и ветровке и продолжил шокировать аудиторию, заявив, что войны ведутся уже десять тысяч лет и они ничего не изменят, разгуливая повсюду с плакатами и лозунгами. Затем он достал губную гармошку и порадовал толпу пронзительным исполнением «Ноте on the Range». «Вы хотите знать, как остановить войну?» — закричал Кизи. — «Просто повернитесь к этому спиной, к черту все!» А потом он ушел.
Кизи представлял те элементы модной сцены, которые подчеркивали личное освобождение без какой-либо стратегической озабоченности вообще; задача перестройки самих себя имела приоритет над изменением институтов или государственной политики. Такая позиция раздражала закоренелых политиков, которые были полны решимости разрушить систему, которая загнала их в подвешенное состояние. Их мнение о Кизи не улучшилось и на следующий день, когда «Ангелы ада» начали приставать к антивоенным активистам, когда те направлялись к базе армии США в Окленде в попытке заблокировать поезда с американскими войсками, направлявшиеся во Вьетнам.
Боб Дилан был в районе залива во время акции протеста в честь Дня Вьетнама в Беркли, и организаторы марша послали Аллена Гинзберга попросить его возглавить демонстрацию. Но Дилана это не заинтересовало. «Здесь нет левого и правого флангов», — сказал он, — только верхнее и нижнее крыло». Однако он сделал скромное предложение. Он согласился бы участвовать только в том случае, если бы это был праздничный митинг с чувством иронии. Если участники марша будут нести плакаты с изображениями лимонов или арбузов или такими словами, как «апельсин» или «автомобиль», тогда он присоединится к ним. Неудивительно, что его причудливое предложение было отклонено.
