О ЛСД говорили в Голливуде и Беверли-Хиллз в конце 1950-х, когда различные кинозвезды принимали дозы на кушетке психиатра. Участниками таких сеансов были несколько представителей гламурной элиты, каждый из которых был способен вызвать всплеск популярности. Кэри Грант сначала принимал ЛСД под руководством доктора Мортимера Хартманна, а затем с доктором Оскаром Дженигером. Его терапия имела такой успех, что он стал ревностным проповедником ЛСД.

«Всю свою жизнь», — заявил Грант, — я искал душевного покоя. Я исследовал йогу и гипноз и предпринял несколько попыток мистицизма. Казалось, ничто на самом деле не давало мне того, чего я хотел, до этого лечения». Люди из всех слоев общества вторили Гранту, восхваляя препарат, и психиатры, практиковавшие ЛСД-терапию, были завалены вопросами.

Блаженный, океанический, искупительный — эти слова использовались для описания пика ЛСД-трипа. Но у этого есть и другая сторона. Быть выброшенным на обломки в потоках энергии Вселенной может быть как адским, так и небесным испытанием. Обе возможности уходят корнями в опыт деперсонализации или потери эго. ЦРУ не интересовалось терапевтическим применением ЛСД. Напротив, люди из Артишок и МК-Ультра определили препарат как средство, вызывающее тревогу, и они поняли, что было бы относительно легко «сломать» человека, который подвергался воздействию сильно стрессовых раздражителей при высоком содержании кислоты. Как указывалось в одном документе ЦРУ, «[Все], что снижает интегративный потенциал, может способствовать увеличению вероятности того, что человек будет подавлен разочарованиями и конфликтами, с которыми до сих пор успешно справлялся». Мощный разрушающий эго эффект ЛСД идеально подходил для этой цели. Следователи ЦРУ и военные начали использовать наркотик в качестве инструмента психологической пытки.

То, что ЛСД можно использовать как для исцеления, так и для нанесения увечий, подчеркивает важный момент: немедикаментозные факторы играют важную роль в определении реакции субъекта. ЛСД не обладает стандартными эффектами, которые являются чисто фармакологическими по своей природе; огромный диапазон переживаний, вызываемых химическим веществом, проистекает из различий в (1) структуре характера и поведенческих предрасположенностях (или «наборе») субъекта и (2) непосредственной ситуации (или «обстановке»). Если ЛСД вводится в непринужденной и поддерживающей обстановке и субъект предварительно обучен, переживание может быть чрезвычайно приятным. Как выразился доктор Дженигер, «ЛСД благоприятствует подготовленному разуму».

Однако для неподготовленного ума ЛСД может стать кошмаром. Когда препарат вводится в стерильной лаборатории при свете флуоресцентных ламп врачами в белых халатах, которые прикрепляют электроды и небрежно предупреждают испытуемого, что он на некоторое время сойдет с ума, шансы в пользу психотомиметической реакции, или «облома».

Это стало очевидным поэту Аллену Гинзбергу, когда он впервые принял ЛСД в Институте психических исследований в Пало-Альто, Калифорния, в 1959 году. Гинзберг уже был знаком с психоделическими веществами, поскольку неоднократно экспериментировал с пейотом. Однако до сих пор подпольных поставок ЛСД не существовало, и непрофессионалам было практически невозможно раздобыть образцы наркотика. Поэтому он был рад, когда Грегори Бейтсон связал его с командой врачей в Пало-Альто. Гинзберг никак не мог знать, что один из исследователей, связанных с институтом, доктор Чарльз Сэвидж, проводил эксперименты с галлюциногенными препаратами для военно-морского флота США в начале 1950-х годов.

Эксперимент проводился в небольшой комнате, полной медицинского оборудования и ЭЭГ-аппаратов, без внешних окон. Гинзбергу сказали, что он может слушать любую музыку, какую захочет, поэтому он выбрал «Тристана и Изольду» Вагнера и запись Гертруды Стайн. «По какой-то причине», — вспоминал он, — я думал, что ты должен был лечь, как в больнице, на кушетку психиатра, и позволить чему-то медленно поглотить тебя, что и произошло. Я лег, и что-то медленно поглотило меня». Когда Гинзберг начал накуриваться, его подвергли серии психологических тестов — словесные ассоциации, чернильные кляксы Роршаха, арифметические задачи, — которые в то время показались ему совершенно абсурдными. «Какая разница?» — продолжал он спрашивать обслуживающий персонал. Пока они измеряли его психологические реакции, поэт, прочитавший Хаксли, ждал, когда Бог проявится в его мозгу.

Когда пришло время для проведения тестов ЭЭГ, Гинзберг предложил довольно необычный эксперимент, предложенный его другом Уильямом С. Берроузом. Он хотел посмотреть, что произойдет, если он посмотрит на стробоскоп, мигающий синхронно с его альфа-ритмами, пока он под кайфом от кислоты. Врачи подключили мерцающий аппарат к аппарату ЭЭГ, чтобы альфа-волны, исходящие из его мозга, вызывали эффект стробоскопа. «Это было похоже на наблюдение за моим собственным внутренним организмом», — сказал Гинзберг. «Не было различия между внутренним и внешним. Внезапно у меня возникло сверхъестественное ощущение, что я на самом деле ничем не отличаюсь от всего этого механического оборудования вокруг меня. Я начал думать, что если я позволю этому продолжаться, произойдет что-то ужасное. Я был бы поглощен электрической сетью всей страны. Затем я начал ощущать легкое потрескивание в полушариях моего черепа. Я почувствовал, как моя душа высасывается через свет в розетку и гаснет».

Гинзбергу было достаточно. Он попросил врачей выключить мерцающий аппарат, но «сильное беспокойство» не проходило. Клиническая атмосфера лаборатории не позволяла ему расслабиться. По мере того как путешествие затягивалось, он все глубже и глубже запутывался: «У меня было впечатление, что я был незначительным пятнышком в гигантской паутине, и что паук медленно приближался, чтобы схватить меня, и что паук был Богом или дьяволом — я не был уверен, — но я был жертвой. Я думал, что попал в ловушку гигантской паутины неподвластных мне сил, которые, возможно, экспериментировали со мной, или, возможно, были с другой планеты, или принадлежали какому-нибудь сверхправительственному, космическому военному или научно-фантастическому Большому Брату».

Гинзберг провел вечер в доме доктора Джо Адамса, человека, который руководил экспериментом. Он удалился в свою комнату и попытался описать свое первое путешествие с кислотой. Находясь еще под кайфом, он сочинил стихотворение «Лизергиновая кислота», которое начинается следующим заклинанием:

Может показаться, что такие испытания приравниваются скорее к опустошению души, чем к ее искуплению. Но Гинзберг думал иначе. Он и другие поэты и художники, связанные с поколением битников, составили настоящую фармакопею различных лекарств в различных дозировках и комбинациях и публично превозносили их достоинства. Они тоже рассматривали психоделики как «наркотики правды», но, в отличие от ЦРУ, они не пытались контролировать чей-либо разум. Скорее, они использовали эти вещества для утверждения своей творческой автономии. Больше всего битники хотели рассказать правду о своей жизни. В то время как ЦРУ скрывалось и копило информацию, битники были открыты и откровенны в своих путешествиях, освещенных химией. Опьянение было краеугольным камнем бит-литературы, и они описывали свои озарения в поэзии и прозе. Иногда они собирались вместе небольшими группами и позже обменивались заметками о том, как лучше всего подойти к психоделическому сеансу. Ритмы наносили на карту неизведанные зоны человеческой психики, и Гинзберг сравнил эти усилия с «участием в космическом заговоре… с целью воскресить утраченное искусство, или утраченные знания, или утраченное сознание».