Дальше я расскажу, что я в тот момент чувствовал, потому что это важно.

Я не испугался.

Мне не стало страшно, что меня разоблачат: разоблачать было нечего и некому, и я к марту восемьдесят четвёртого уже прекрасно понимал, что этот вопрос вообще не может возникнуть.

Никто никогда не спросит, откуда взялось слово.

Слова не имеют авторов. Они появляются, приживаются и через полгода кажутся такими, будто были всегда, и в этом весь фокус.

И гордости у меня тоже не было.

Гордость была в августе, когда лимит дали, и в феврале, когда я услышал это со сцены. А в марте, у фанерного щита в фойе, гордости не было.

Было другое.

Было ощущение, которое я потом никогда не мог толком описать, и ближе всего к нему — то, что бывает, когда ты просыпаешься в чужом доме и первые полсекунды не понимаешь, где ты.

Я это слово сюда принёс.

Оно из другого времени, из телевизора, из выступлений, которых ещё нет и не будет лет тридцать. Я его знал, потому что слышал тысячу раз, и оно у меня в голове лежало как мусор.

И вот оно висит на фанере.

И бабка Мокеиха, которой в семьдесят третьем не хватило справки о трудоднях, читает его через пацана и говорит: «Красиво написано».

Я в тот вечер сделал одну вещь, о которой не рассказывал никому.

Я пришёл домой, сел и попробовал вспомнить, что это слово значит.

Не «что оно означает по смыслу» — это я знал, — а откуда оно взялось у меня в голове.

И не вспомнил.

Я помнил, что его говорили. Помнил, что оно было в новостях, в докладах, в заголовках, и что употребляли его лет пятнадцать подряд, и что был период, когда без него не обходилась ни одна передача.

Но кто его придумал и когда — я не знал.

И тогда я подумал, что оно, может быть, вообще ниоткуда не взялось.

Что кто-то однажды выговорил его в чьём-то кабинете, чтобы дали лимит, а через шесть месяцев оно оказалось на фанерном щите, а через шесть лет — в газете, а через тридцать — в моей голове.

Мысль эта была дурацкая.

Но я её в тот вечер подумал, и она мне не понравилась настолько, что я про неё больше не думал никогда.

Про обход дворов надо сказать коротко.

Обход — это когда агитаторы ходят по домам со списками и отмечают, кто где будет четвёртого числа.

Агитаторов у нас было восемь.

Каждому по сорок с лишним дворов, и меня, как бригадира, тоже поставили, и достался мне нижний край, тридцать восемь дворов.

Ходил я три вечера.

Работа эта простая и на четверть бессмысленная: ты приходишь, тебя сажают, тебе наливают чаю, ты записываешь, кто дома, а кто в отъезде, и потом полчаса слушаешь.

Слушаешь про всё.

Про пенсию, про крышу, про то, что в сельпо нет клеёнки, про зятя, про то, что дорогу не чистят, про то, что фельдшер приезжает по вторникам, а болеют не по вторникам.

За три вечера я записал в тетрадь двадцать один вопрос.

Из них к выборам не относился ни один.

Из двадцати одного я потом решил четыре, и это, между прочим, был неплохой результат: три из них были по мастерской, а четвёртый — Мокеихин.

Про Мокеиху я наконец спросил у Гаврилыча.

Спросил я его в конце февраля, зайдя в контору по другому делу, и спросил так, между прочим.

Гаврилыч выслушал.

— Мокеева Феодосия Кузьминична?

— Она.

— Сорок седьмой — пятьдесят пятый?

— Да.

Он снял очки.

— Книг за те годы нет. Я это знаю без справок. Их не сожгли и не потеряли. Их не было.

— Как не было?

— Так. — Он потёр переносицу. — В сорок седьмом году в этом колхозе учёт вёл счетовод, у которого было четыре класса образования, и он писал трудодни в общую тетрадь карандашом. Тетрадей за те годы у нас три, они в архиве, и в них половина фамилий не разобрать.

— И что делать?

— Свидетельские показания. Двое, кто с ней работал, письменно, заверенные правлением. Плюс справка из архива, что документы не сохранились.

— И примут?

— Могут принять.

Он надел очки обратно.

— Только ей надо было это делать в семьдесят девятом, когда назначали, — прибавил он. — Сейчас перерасчёт задним числом не сделают. Дадут с момента подачи.

— То есть она пять лет получала не то, что положено.

— Да.

— И это никак?

— Никак.

Свидетелей нашли.

Их нашла сама Мокеиха за два дня, потому что оказалось, что живы двое: Дарья Тимофеевна, у которой сорок один рубль, и старуха из третьей бригады, которой восемьдесят семь.

Заявления написал я.

Написал я их от руки, под диктовку каждой, и это заняло вечер, и обе поставили подписи, а старуха из третьей бригады — крест, потому что не пишет.

Заверили в правлении в марте.

Ответ пришёл в июне: пенсию Мокеихе пересчитали с первого мая восемьдесят четвёртого года и подняли на шесть рублей сорок копеек.

Тридцать четыре стало сорок и сорок.

За пять лет, с семьдесят девятого по восемьдесят четвёртый, она недополучила, если считать грубо, рублей триста восемьдесят.

Их ей никто не отдал.

Расписку за герань, кстати, она мне так и не вернула, и, я думаю, она до сих пор лежит у неё за иконой.

А в конце февраля уехала Нина.

Уехала она двадцать девятого, автобусом, тем же самым, которым приехала шестого июня.

Уехала она «к маме».

Так это было объявлено, и так это повторяли все, и никто ни разу не прибавил ничего другого, и это было правильно, потому что она действительно уехала к маме.

В Барнаул.

С двумя чемоданами, теми же самыми, и без ящика с книгами, потому что ящик остался.

Провожали её человек шесть.

Я в том числе — я подвозил чемоданы на летучке, потому что от дома до площадки четыреста метров, а чемоданы тяжёлые.

Веник провожал её один.

Он стоял на площадке в своём ватнике, и они с ней о чём-то говорили минут пять до автобуса, и разговор был спокойный, и потом она села.

И всё.

Про то, что случилось, никто ничего не знал.

Не знал никто, включая, по-моему, Клавдию, что было для нашего села явлением исключительным.

Известно было следующее.

Что Нина уехала к матери. Что мать у неё в Барнауле и что мать болеет — про это сообщил сам Веник, и сообщил спокойно, и никто не переспрашивал.

Что уехала она надолго.

Что вернётся она весной или не вернётся — этого не знал никто, включая, я думаю, и её саму.

Хор она передала.

Передала она его Прохорову, который в этом ничего не понимал, и Прохоров честно собирал их дважды в неделю до самого смотра в феврале, и на смотре они заняли третье место, и Мишка пел, и ему опять хлопали.

А после смотра хор стал разваливаться.

Не сразу, а как это бывает: сначала перестали приходить двое, потом ещё двое, потом стали собираться раз в неделю, потом раз в две.

К маю их было шесть человек.

Про Веника в марте надо сказать вот что.

Он остался в этом доме один.

Дом был большой по нашим меркам: две комнаты и кухня, потолки высокие, окна на юг — тот самый дом, из-за которого в июне ругался Гнидин и который в июне мы обставляли к приезду комиссии.

Занавески на окнах были те же.

Гнидинская в мелкий синий цветочек — короткая. Прохоровская — тюль с прожжённой дырой, повешенный дырой к стене. Клавдиина — плотная зелёная, конторская.

Их так и не вернули.

Не потому, что забыли: бабы про это помнили и раза три спрашивали, а Нина каждый раз говорила, что вернёт, а потом стало неудобно, потому что вешать на окна было нечего, и в итоге все три пары остались висеть.

И герань стояла.

Мокеихина герань в жестянке из-под краски, отданная в июле насовсем, стояла на подоконнике и цвела, и Веник её поливал, потому что ему велели поливать.

Я к нему зашёл в начале марта.

Зашёл по делу — с бумагами по весенним работам, — и мы сидели на кухне минут сорок, и он поставил чай.

В доме было чисто.

Он его убирал сам, и убирал хорошо, потому что делал это так же, как всё остальное: по порядку и до конца.