К одиннадцати я приехал на стан за бочкой и увидел, что мужики чем-то заняты.

Занимались они переносом.

Прохоров и Гнидин выносили из вагончика ящик, и по тому, как они его несли — вдвоём, на весу, и с большой аккуратностью, — было ясно, что в ящике не запчасти.

— Мужики.

— А.

— Это что?

Они поставили ящик.

— Это, Петя, — Прохоров вытер руки, — тебя не касается.

— Меня не касается то, что стоит на моём стану?

— Тем более не касается.

Я подошёл и посмотрел.

В ящике, обложенный ветошью, лежал аппарат: сорокалитровый бидон с приваренным штуцером, медный змеевик, кусок шланга и трёхлитровая банка.

Я его узнал, потому что этот аппарат в нашем селе знает каждый.

Он кочует по дворам с семидесятых годов, живёт то у одних, то у других, и в разное время принадлежал, по слухам, человекам двенадцати, а сейчас, по-видимому, никому.

В семьдесят шестом его один раз изъяли.

Изымал участковый Ремизов, по сигналу, и составил протокол, и увёз аппарат в райотдел, и через полгода точно такой же — или, как утверждали знающие люди, тот же самый — объявился у Дудников в бане.

С тех пор его не трогали.

Ремизов о его существовании прекрасно знает и знает даже, у кого он в данный момент, и не трогает, потому что трогать надо тогда, когда гонят на продажу, а у нас гонят на свадьбы, поминки и Октябрьские.

— Вы что, в уборку?

— Мы не пьём, — обиделся Гнидин.

— А это тогда что?

— Это на потом.

— На какое потом?

Прохоров с Гнидиным переглянулись.

— Ну на твоё.

Гнали они с конца августа.

Гнали на стану, ночами, между сменами, из сахара, который скидывались покупать в сельпо у Людки, — и Людка, разумеется, знала, за что берут пятикилограммовыми мешками, и продавала, и молчала.

Выгнали, по их словам, литров двадцать.

Держали в двух флягах, закопанных за вагончиком, а сам аппарат стоял в вагончике под нарами, потому что таскать его туда-сюда лень.

Всё это делалось для моей свадьбы.

Мне про это не говорили, потому что не полагается: жениху про такое узнавать не надо, ему потом наливают.

Я стоял и смотрел на этот ящик, и у меня внутри было очень нехорошо.

Потому что дожди.

Потому что тысяча сто гектаров и двадцать четвёртое в субботу, то есть через четыре дня, и потому что я третью неделю знал то, чего они не знали.

— Куда вы его денете?

— Спрячем.

— Куда?

— Найдём куда. Не первый год.

Комиссия приехала в третьем часу, на двух машинах.

Приехало трое, четвёртый был свой.

Первый — Шаповалов, инструктор райкома по сельскому хозяйству: лет сорока пяти, в плаще, с блокнотом, лицо усталое и незлое.

Второй — Бабичев из райсельхозуправления, толстый и добродушный, который сразу пошёл смотреть комбайны и через десять минут уже спорил с Сомовым про регулировку деки.

Третий был корреспондент.

Корреспондент районной газеты, лет двадцати пяти, худой, в очках, с фотоаппаратом «Зенит» на шее и с блокнотом на пружине. Фамилия его была Соловейчик, и это, надо сказать, всех развеселило отдельно.

Четвёртым приехал Пыжов.

Пыжов был в белой рубашке, при папке, и вид у него был такой, будто он лично отвечает за уборку, погоду и международное положение.

Начали с тока.

Ток показали хорошо: комплекс работал, зерно шло, бабы лопатили, весовщица отчитывалась. Шаповалов посмотрел, спросил про влажность, услышал «восемнадцать» и покривился, но записывать не стал.

На току они простояли минут сорок.

Шаповалов вызвал Зину прямо туда — она приехала с папкой и стояла с ним у весовой, и я, подъехав с машиной, слышал кусок разговора.

— Сколько по бункерному весу?

— Три тысячи девятьсот сорок.

— А по амбарному?

— Три тысячи семьсот двадцать.

— Разница откуда?

— Влажность. И потери на отвозке. У меня по отвозке отдельная ведомость, если хотите.

Шаповалов посмотрел на неё.

— Ведомость по потерям на отвозке?

— Веду с прошлого года.

— В районе такую ведут два хозяйства.

— Теперь три, — сказала Зина.

Шаповалов что-то записал у себя, и я по его лицу видел, что он записал не про потери.

Бабичев в это время лазил по комплексу с Сомовым и ругался, что решето стоит не то, и был совершенно счастлив.

Потом поехали в поле.

В поле стояла та единственная погода, ради которой сентябрь и терпят: солнце низкое, воздух прозрачный до самого горизонта, и вся эта прозрачность до краёв набита пылью от комбайнов.

Соловейчик снял загонку четыре раза.

Он снимал против солнца, потому что так красивее, и Бабичев ему заметил, что на снимке ничего не будет видно, а Соловейчик возразил, что это не главное.

В поле показали то, что показывают всегда: два комбайна на загонке, отвозку и то, как быстро мы разгружаемся.

А потом пошли обедать на стан.

Обедали в вагончике.

Вагончик у нас — обычная будка на санях, четыре на два с половиной, с нарами вдоль одной стены, столом посередине и печуркой.

Стол накрыли по-уборочному, но с усилием: суп, картошка с мясом, огурцы, помидоры, хлеб, две банки шпрот, взятые у Клавидии под честное слово, и компот.

Спиртного на столе не было.

Это принципиально: в уборку районной комиссии не наливают, и комиссия этого не ждёт, потому что потом сама же и напишет.

Сели восемь человек.

Шаповалов сел в торце, спиной к дальней стене — то есть спиной к щиту.

Щит висел там с июня.

Веник в июне оформил наглядную агитацию на всех объектах, и на стану тоже: приколотил к стене вагончика лист фанеры метр на семьдесят, наклеил два плаката, написал заголовок «ОХРАНА ТРУДА» и повесил на гвоздик папку с инструкциями.

Папка висела там три месяца.

Её ни разу не сняли и ни разу не открыли, и я готов поручиться, что за эти три месяца её никто даже не потрогал.

Фанеру приколотили на четыре гвоздя по углам.

Посередине она отставала от стенки сантиметров на десять, потому что стенка вагончика гнутая, а фанера прямая, и в этой щели свободно помещался, как выяснилось, сорокалитровый бидон, если положить его набок.

Туда его и убрали.

Убрали в полдвенадцатого, вдвоём, минут за пять, и сверху ещё подоткнули ветошью, чтоб не гремел.

Я это видел.

Я видел и не сказал ни слова.

Обед шёл нормально минут двадцать.

Бабичев рассказывал про Новосёлово, где комбайны стоят из-за подшипников. Шаповалов ел мало и спрашивал по делу: сколько осталось, сколько при какой погоде, хватит ли сушилки.

Гнидин рассказал историю про Новосёлово шестьдесят девятого года.

Историю эту он рассказывал раз в год, и с каждым годом в ней прибавлялось: как у них в шестьдесят девятом снегом накрыло невывезенное зерно прямо в буртах, и как весной это зерно пошло, и как всё поле у тока проросло, и как приезжала комиссия и ходила по этому полю, а оно зелёное.

Шаповалов слушал и кивал.

— Было такое, — подтвердил он неожиданно. — Я тогда в Новосёлове работал агрономом.

За столом притихли.

— И чего? — спросил Гнидин.

— И ничего. Директору выговор, зерно списали. — Шаповалов взял хлеб. — А поле правда было зелёное. Я его помню.

После этого разговор пошёл лучше.

Соловейчик записывал.

Записывал он подряд всё, что говорилось, и время от времени вскидывал «Зенит», и мужики от вспышки жмурились и переставали жевать.

Потом приехал Веник.

Он приехал на велосипеде, весь мокрый снизу, потому что дорога, и вошёл в вагончик с портфелем и с той степенью готовности, какая бывает у человека, которого вызвали.

Вызвал его Пыжов.

Вызвал он его, разумеется, из лучших побуждений — чтобы показать району, что у нас, в отличие от Новосёлова, есть штатный инженер по технике безопасности.

— А вот, товарищи, наш специалист! Молодой, по распределению!

Шаповалов кивнул.

— Ганин, — представился Веник. — Эдуард Вениаминович.