Провожать её пошёл я.

Пошёл потому, что до конторы триста метров, потому что темно, потому что дождь и потому, что Пыжов посмотрел на меня, а я не отвернулся.

Мы вышли под навес.

Лило по-прежнему. Улица превратилась в реку — по колеям шла вода, и в свете лампочки над клубным крыльцом было видно, как она несёт солому и щепки.

— У меня туфли.

— Вижу.

— И я в них с семи утра.

Я снял сапоги.

— Надевайте.

— Что?

— Надевайте. Мне босиком проще, я тут вырос.

Она посмотрела на сапоги, потом на меня, потом на улицу.

— Вы серьёзно.

— Абсолютно.

Она надела.

Сапоги были ей велики размера на четыре, и она в них шла, как в лыжах, и на середине улицы начала смеяться, и смеялась потом ещё минуты три, и это был первый раз за вечер, когда я услышал её нормальный голос.

Мы дошли за десять минут.

Я промок насквозь, ноги у меня были по щиколотку в глине, и на крыльце конторы я минуты две отмывал их из лужи.

В конторе горела одна лампочка в коридоре.

Сторож дед Прокоп сидел у входа с лампой и с газетой, кивнул нам и опять уткнулся.

Мы прошли в красный уголок.

Там стоял диван, накрытый бельём, которое Клавдия действительно принесла, стол, графин и на стене портрет.

— Электрочайник есть? — спросила она.

— У нас, Лариса Дмитриевна, лампочка одна на этаж.

— Ясно.

Она села на диван, сняла мои сапоги и поставила их аккуратно рядом, носками к стене.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что. — Она подняла голову. — Вы мне сегодня первый за год задали вопрос по теме.

— Не может быть.

— Может. — Она усмехнулась. — Я читаю двенадцать лекций в месяц. Одиннадцать месяцев в году. Мне задают три вопроса: будет ли война, почему нет мяса и про негров. Причём именно в таком порядке.

Я засмеялся.

— Вы не смейтесь. — Она подтянула колени. — Я не жалуюсь. Я просто хочу сказать, что я сегодня удивилась.

Дождь бил в окно.

Я стоял посреди красного уголка, мокрый, босой, с сапогами в углу и с мыслью, что сейчас надо попрощаться и идти домой.

— Пётр. А вы кем работаете?

— Тракторист.

— Ага, — сказала Лариса Дмитриевна.

И больше ничего не прибавила.

Про то, что было дальше, я рассказывать не буду.

Скажу только, что дождь шёл до трёх часов ночи, что диван в нашем красном уголке узкий и с валиком, который никуда не девается, и что портрет со стены пришлось в какой-то момент снять и поставить лицом к стене, потому что она попросила.

Она была умная, весёлая и очень усталая женщина тридцати двух лет.

Она четыре года ездила по хозяйствам с папкой, и её никто никогда ни о чём не спрашивал, и в райцентре у неё была мать, две комнаты и никого больше, и всё это она рассказала мне сама, между делом, и я не переспрашивал.

Я ей ничего не обещал.

Она ничего и не спрашивала, и это, наверное, было самое лучшее, что между нами произошло.

Под утро она заснула, а я лежал и слушал, как кончается дождь.

Ушёл я в начале пятого, когда стало сереть.

Сапоги свои я забрал, потому что идти в них было в чём, а она оставалась в конторе до девяти, пока за ней не пришла машина.

Дед Прокоп сидел в коридоре и не спал.

Он на меня посмотрел поверх газеты.

Газета была позавчерашняя.

— Утро, дядь Прокоп.

— Утро.

Больше он ничего не прибавил, и я вышел.

К десяти утра это знало село.

К обеду были подробности, из которых половина была неправдой, а вторая половина неправдой не была. К вечеру Мишка на стану уже излагал версию, в которой я вынес лекторшу из клуба на руках через реку, и версия эта имела успех.

Мужики отнеслись с уважением и без всякого удивления.

Бабы отнеслись хуже.

Мать за весь понедельник не сказала мне ни слова, и это вышло гораздо выразительнее, чем если бы высказалась. Она просто ставила передо мной тарелки чуть громче, чем нужно, и один раз, когда я сам полез за хлебом, убрала хлебницу на сантиметр дальше.

А в понедельник Нина настраивала пианино.

Клуб ей выделили с шести, и она пришла в шесть, с ключом деда Мещерякова, с камертоном и с двумя войлочными клиньями, которые сделала сама из старого валенка.

Возилась она четыре часа.

Настройка — это не то, что можно посмотреть: человек сидит, бьёт одну ноту, крутит, бьёт снова, крутит обратно, и так двести раз подряд, и звук при этом стоит такой, что нормальный человек через десять минут уходит.

Ушли не все.

Сначала в зале сидело человек пятнадцать — пришли на диковинку. Через полчаса осталось шестеро. Через час — трое: Пашка, Мокеиха и я.

Мокеиха вязала.

Одну струну Нина порвала. Она при этом произнесла одно короткое слово, которого от неё никто не ожидал, и мы с Пашкой сделали вид, что не слышали.

Кончила она в десятом часу.

Потом посидела молча, размяла кисти и поставила руки.

Так я в первый раз услышал, как она играет по-настоящему.

Играла она минут пять.

Я в музыке ничего не понимаю. Я не знаю, что это было, и не спросил. Знаю только, что это был совсем другой инструмент, чем тот, на котором Верка второй год лупила «Пусть всегда будет солнце» на школьных утренниках, и что Мокеиха перестала вязать.

Верка стояла в дверях.

Она стояла там всё это время, с тряпкой, и не зашла, и не ушла, и когда Нина кончила, повернулась и пошла в фойе, и я слышал, как она там двигает вёдра громче, чем нужно.

Про международное положение на стану говорили два дня.

Говорили так, как у нас всегда говорят про то, что привёз приезжий: не о самом предмете, а о том, чему это противоречит.

— Не будет войны, она обещала.

— Ну и хорошо.

— А чего тогда пацанов гребут?

— Так их всегда гребут.

— Всегда, да не всегда.

Гнидин заметил, что если не будет войны, то непонятно, почему в райцентре второй год не купишь сапог. Ему возразили, что сапоги тут ни при чём. Он стоял на том, что при чём, потому что всё из одного кармана. С этим неожиданно согласились.

Дудник спросил у меня, что я там спрашивал про декабрь.

— Дату уточнял.

— Зачем?

— Она неправильную назвала.

Дудник подумал.

— А ты откуда знаешь?

— Читал.

— Где?

Вот на этом месте разговор у меня в последнее время застревал регулярно, и я к этому был готов.

— В «Правде». В прошлом году.

— Ты «Правду» читаешь?

— В сортире, — ответил я, и на этом всё кончилось, потому что мужики заржали, а Мишка немедленно рассказал историю про то, как у него дед подтирался «Огоньком» и как ему за это ничего не было.

Людка тоже промолчала.

Она в среду в сельпо отпустила мне папиросы, взяла деньги, отсчитала сдачу и посмотрела на меня ровно одну секунду.

— Ну и как лекция? — спросила она.

— Про международное положение.

— Понятно.

И повернулась к следующему.

Вот это была единственная минута за всё то лето, когда мне было по-настоящему стыдно.

Стыдно мне было часа полтора.

А в четверг мы поехали за ягодой.

Клубника в тот год пошла дурная — после дождя за три дня налилась так, что в логах за третьей бригадой было красно.

Поехали на летучке, человек восемь, после смены.

Собирали часа два.

Клубника в логу растёт не кустами, а полосами, по склону, и берут её сидя на корточках и передвигаясь боком, и через сорок минут ты уже не разгибаешься, а перекатываешься.

Я набрал ведро и полведра сверху.

Ели, разумеется, тут же и без всякой меры. Людка приехала с нами и первые полчаса собирала, а потом бросила и стала есть, а потом легла в траву и объявила, что больше не может.

— У тебя губы синие.

— У тебя тоже.

Костёр развели у старицы, когда стало темнеть.

Жарили хлеб на прутиках — обыкновенный чёрный хлеб, насаженный на палку и подержанный над углями, — и это дурацкое лакомство, о котором в городе никто не знает, а тут оно на первом месте после мороженого.