Я взял крайнего левого в звене и держал его в кольце долго, дольше, чем надо было.

Двести. Сто восемьдесят. Он рос и заслонял собой всё, и в какой-то момент я разглядел, как у него дрожит правая плоскость на струе от своих же винтов. Ударил по правому мотору обеими, короткой, и мотор пошёл белым.

Он не упал. Вывалился вниз и в сторону, унося за собой ведомого, и этого хватило.

Строй у них разъехался разом, как расстёгнутый. Они высыпали в поле за балкой, подняли там чёрное, и по аэродрому не легло ничего, кроме двух воронок у дальней границы, куда всё равно никто не рулил.

Барабаш выпустил половину боекомплекта и не попал ни разу.

— Я вёл, а он ушёл, — доложил он мне на земле убитым голосом.

— Он не ушёл. Ты стрелял с семисот.

— С четырёхсот!

— С семисот, — сказал я. — Ты кольцо помнишь? Вот и считай по нему.

Пётр в том бою достал одного.

Провернул он это грамотно, сверху, короткой очередью, и не пошёл смотреть, куда тот упал, а вернулся в ярус. Я услышал, как Голубь в эфире буркнул что-то одобрительное, чего он не делал никогда.

На земле Пётр вылез, сел на плоскость и стал неспеша стягивать перчатки.

Он держался все эти дни, и справлялся хорошо, и от того, как ровно он это делал, мне становилось не по себе.

Десятого дали два вылета.

Первый прошёл пусто: сходили за реку, походили над дорогой, никого не встретили и вернулись с полными боекомплектами. Заболотный по этому поводу собрал механиков и объяснил, что с полным боекомплектом машина садится тяжелее и что стойки после такой посадки смотреть особо.

Второй был в половине третьего.

Работали шестёркой западнее, над дорогой: там с утра шли колонны, и шли они не на восток, а на юг, и что это значит, у нас на КП обсуждали вполголоса. Я тогда думал про одно — что немцы полезут снаружи, чтобы пробить коридор к своим, и что у них не выйдет. Как называлась эта их затея, я не помнил. Что-то про погоду.

Их встретили над самой дорогой.

Четвёрка, снизу, из-за холма, и полезли они сразу, без разведки, потому что внизу шли их машины, и деваться им было некуда. Голубь развернул нас навстречу, и первые полминуты всё шло правильно.

Потом Пётр ушёл вниз.

Не за подранком. Он увидел, как один из них подбирается к Гаврилову снизу, свалился за ним и снял его метров с восьмидесяти, а на выходе поймал очередь в мотор от второго, которого не видел ни он, ни Гаврилов, ни я.

— Воронов, что у тебя?

— Мотор. Тяну.

Тянул он четыре минуты.

Гаврилов шёл при нём и докладывал, и голос у него был уже не мальчишеский, а деловой и очень громкий. Пётр сел на брюхо в поле, в полутора километрах от хутора, на нашей стороне, и Гаврилов прошёл над ним трижды и трижды доложил, что видит человека и что человек стоит.

Дальше у Гаврилова кончилось горючее.

Он привёл машину на честном слове, сел, зарулил, заглушился и сразу полез с картой, тыкая пальцем в квадрат.

К вечеру облака легли на самую землю, и аэродром закрылся..

Ни машиной, ни пешком туда было не дойти: между нами и тем хутором лежала балка, забитая снегом по грудь, а дорога шла кругом, тридцать с лишним километров, и на этой дороге с полудня стояли колонны. Батя запросил помощь по линии связи и получил ответ, что связной самолёт будет утром.

Ночь эта тянулась долго.

В землянке топили, и было тесно, никто не расходился, и говорили про постороннее. Кузьмин чинил рукавицу и трижды перекусывал нитку зубами. Плужников рассказывал, как у них в училище инструктор ставил на капот стакан с водой и заставлял выполнять вираж, и стакан этот с каждым разом стоял всё крепче. Гаврилов сидел у самой печурки, красный от жара, и его никто не трогал.

Я вышел на воздух около полуночи.

Мело слабо, поле лежало серое, и от стоянки доносился стук — там ещё работали. Патрон подошёл, ткнулся мордой в колено и сел рядом.

Я старался отогнать мысли о том, где и как эту ночь спит Петр. Потом пошёл спать и уснул за десять минут.

У-2 пришёл в девять утра.

Сел он аккуратно и коротко, будто ему полосы и не надо было, и вылез из него сержант лет двадцати двух, в шлеме, с картой в планшете, и первым делом попросил чаю.

Самолётик стоял на снегу маленький, фанерно-перкалевый, с двумя крылышками, и я его разглядывал с бо́льшим уважением, чем оно, наверное, полагалось.

Этот самолёт потом назовут по фамилии человека, который его сделал, и под новым именем он и останется в памяти.

Сержант привёз записку от Тищенко.

Написана она была на четвертушке, карандашом, и в ней было четыре строчки: что летает, что нога на педали малого газа держит нормально, что кормят там хуже, а спят днём, и что перкалевая заплата пригодилась — залатал ею чехол.

— Он у вас в полку?

— Через один. — Сержант дул на кружку. — Я его видал раз. Он там уже второй месяц.

Второй месяц у него шёл одиннадцатый день, но поправлять я не стал.

Пошли мы парой: я и Барабаш.

Сопровождать У-2 на истребителе — работа неудобная до смешного. Он идёт на своих ста двадцати, а у меня на ста двадцати машина просто вываливается из воздуха, и держаться нельзя никак. Мы ходили над ним широкими кругами на трёхстах, срезая и возвращаясь, и за час я успел возненавидеть эту арифметику. Створки я не закрывал всю дорогу, потому что на такой болтанке мотор греется, а воздуха через цилиндры идёт всего ничего.

Квадрат нашли за двадцать минут.

Машину было видно издали: тёмное на белом, с задранным хвостом, и от неё в сторону хутора тянулась строчка следов, и следы эти обрывались на полпути и возвращались обратно.

Он сидел под плоскостью, с подветренной стороны, и встал не сразу.

Костёр у него был из обшивочной фанеры, маленький и почти прогоревший, а рядом лежал парашют, распущенный и обмотанный вокруг ног. Ночь он провёл там. До хутора было полтора километра по прямой. Похоже он до него дошёл до середины и повернул назад.

У-2 сел в двухстах метрах, и сержант замахал из кабины обеими руками.

Мы с Барабашем отработали над ними два круга, пока они возились, и с воздуха я видел, как Пётр медленно идёт к самолётику, на середине останавливается, и как сержант возвращается за ним.

Дома он вылез сам, оттолкнув руку.

Первое, что он спросил, было не про еду и не про машину.

— Ничего не пришло?

— Нет.

Он кивнул и пошёл к землянке, и походка у него была та, какая бывает у человека, который сутки не двигался. Пальцы на правой у него отходили потом двое суток, и рукавицу он в это время надевал зубами.

Батя разговаривал с ним минут двадцать, но никто не слышал, что там у них было.

Вечером Гуреев зачитывал приказ по полку.

Стояли у КП, в две шеренги, при фонаре, и мороз был такой, что бумага у него в руках похрустывала. Пунктов было семь. Про распределение дежурств по машинам, про порядок сдачи лишнего обмундирования, про то, что кухня переходит на новое время, и ещё про что-то хозяйственное, чего я не запомнил.

Пятым пунктом шло снятие взысканий.

— За отличия в боевой работе снять ранее наложенные взыскания с младшего лейтенанта Воронова и младшего лейтенанта Соколова, — Гуреев прочитал это ровно тем же голосом, что и про кухню, и сразу перешёл к шестому.

Шестой был про экономию керосина в землянках.

После построения Голубь остановился рядом со мной и закурил.

— Ну вот и всё.

— Что всё?

— Ты про это думал полторы недели, я видел. А оно вон как: между кухней и керосином.

Он ушёл, а я постоял ещё немного.

Все эти листы, характеристики и графы жили отдельно от того, что происходило на самом деле. То, за что мне писали восемь строчек канцелярским языком, было мокрой травой, шёлком и счётом до тысячи. То, что стояло в характеристике про ноябрь, было восемью секундами, за которые я решил идти за человеком.

Наградные книжки прадеда лежали у нас дома в серванте, во втором ящике сверху, в коробочке.