— Уходим наверх! Не зевай!

Я проскочил за ним, следом. Стрелок довернул стволы, поймал меня в свой сектор — трасса прошла над самым фонарём, я слышал, как щёлкнуло по обшивке где-то за спиной, вжал голову в плечи и рванул вверх, в серую вату. Мир пропал. Стало глухо, бело, слепо — только приборы светятся да рёв мотора в уши.

В облаке мы разошлись — оба вверх, вслепую, по приборам, чтоб не столкнуться. Я держал стрелку и считал секунды. Сердце колотилось. Вынырнул над ватой, в тусклый свет — Голубь был цел и рядом, метрах в трёхстах.

— Задымила, правый мотор, — сказал он. — Живучая, зараза. Пойдём добьём. Второй заход. Она теперь к земле жаться будет, на бреющий уйдёт. Не дадим.

Мы нырнули обратно. Пробили облако вниз, серая муть распахнулась в землю — и вот она, «рама», ниже прежнего, тянула к своим на оставшемся моторе. Хитрая. Знала, что на бреющем её не достанешь сверху — землю зацепишь.

Стрелок её теперь глядел вверх, ждал.

Голубь пошёл первым. И тут его встретили — трасса легла кучно, у самого капота. Он шарахнулся вбок, отвалил, ругнулся в эфир длинно и витиевато.

— Не даёт, гад! Кучно бьёт! Сокол, снизу заходи! Снизу под сорок пять — там у ней мёртвая зона, стволы не достанут! Я его отвлеку!

Я не знал, откуда Голубь это взял — своим ли умом дошёл в таких вот драках или на разборе в КП. Невероятная скука была, когда мы всем курсом сидели над схемами и картинками и обсуждали примеры сражений ВОВ. Защищенную цель надо брать в мертвой зоне обстрела. Вот такая матчасть, уже вообще не скучная.

Я свалил машину вниз, ушёл под «раму», к самой земле — поле рвануло навстречу, замелькали борозды, копёшки, тёмная полоса дороги. Выровнял у земли, поддёрнул нос и пошёл на неё снизу-сзади, круто вверх, под тем самым углом, из-под брюха. Голубь в этот миг сунулся сверху ложной атакой — не стреляя, просто вывалился в поле зрения стрелка, показался, качнул крыльями. И стрелок клюнул. Метнулся к нему, повёл стволы вверх, за Голубём — и на секунду, на одну только секунду, забыл про низ. Про меня, идущего снизу.

Этой секунды хватило.

Я поймал в перекрестье светлое брюхо гондолы — там, под остеклённой кабиной, где баки, где топливо, где не было ни брони, ни стрелка, ни единого ствола, глядящего в мою сторону. Довернул на волосок. Чужой рукой, с той поправкой на палец, что давно срослась со мной и стала уже не чужой. Задержал дыхание. И дал очередь. Одну. Как учил Кондрат — не поливая, коротко, всё в одну точку.

Трассу вбило в брюхо «рамы» под самой кабиной. Стекло брызнуло веером, гондолу вспороло изнутри, что-то оттуда полыхнуло, левый мотор захлебнулся на полувздохе — и двухвостая, потеряв разом и ход, и высоту, и того, кто ею правил, завалилась на крыло. Медленно, грузно. Перевернулась через балку, показала брюхо небу, дым — земле. И пошла вниз, уже не летя, а падая, кувыркаясь через крыло, разматывая чёрную ленту, — туда, вниз, на ту сторону, где её же батарея ждала от неё наводки и не дождётся.

Она воткнулась в поле и встала чёрным маслянистым столбом. Один, коротко, без парашютов. Трое за стеклом. Всё.

— Готова! — заорал Голубь так, что заложило уши. Спокойствия как не бывало. — Готова, Сокол! Снизу взял! Чисто!

А дальше я сделал то, чего не сделал тогда, над переправой, в первый свой бой ведомым. Я не полез любоваться. Не пошёл кругом над сбитым, не потянулся добить кого-то ещё, не заорал в эфир от дурной радости.

Я встал в хвост Голубю. Ниткой за иголкой.

— Уходим, — сказал я. — Домой.

— Уходим, — подтвердил он, и в голосе слышалось одобрение. — Верх смотри. На обратном как раз и подлавливают, когда ты уже орден в кармане нащупал.

Мы полезли в облако, легли на курс к Дону. Небо было пустое — прикрытие «рамы», если и было где-то, нас проспало, как я и сказал у КП. Дон блеснул под крылом, потянул к своему берегу. Я вёл машину и слушал себя.

Внутри было легко. Не так, как в прошлые разы, когда садишься выжатый, мокрый, и руки не разжать. А именно легко, звонко, как бывает, когда дело сделал чисто и по уму. Я поймал себя на этом чувстве — и удивился. В чужом небе мне действительно могло быть хорошо.

Прадед ведь любил его. Рассказывал — а глаза молодели. Я не понимал тогда, чего в нём любить, в этом мясе, в гари. А сейчас вёл машину, вёз в кармане недоделанную гребёнку и первого своего сбитого разведчика, и начинал, кажется, понимать.

Садились по одному. Я заруливал в капонир и не мог согнать с лица улыбку.

Кондрат уже лез на крыло.

— Ну? — Он вглядывался в моё лицо. — Живая ласточка? А чего лыбишься?

— «Раму» сняли, — отозвался я, едва не смеясь. — Голубь подранил, я добил. Снизу. Одной очередью, как ты велел.

Кондрат замер. Потом медленно расплылся и хлопнул ладонью по фюзеляжу.

— «Раму»! — Он аж крутнул головой. — Ты гляди. Их же черта с два свалишь, вёрткие, живучие. За «раму», командир, к награде пишут. Это тебе не «худого» в свалке зацепить. — Он спрыгнул, обошёл машину, нашёл пробоину над фонарём, поковырял, присвистнул. — А близко он тебя причесал. На палец бы ниже — и не лыбился бы.

— Не достал же.

— «Не достал», — передразнил он, но глаза у него смеялись.

По эфиру уже прошло. На КП, когда я шёл докладывать, оборачивались, кто-то кивнул уважительно. Ерёма подлетел, глаза круглые:

— «Раму»?! Сам?! Сокол, я ж говорил — самородок! — Он суетился так, будто «раму» свалил лично. — Слышь, а расскажешь, как снизу заходил? Мне бы тоже…

— Расскажу. Вечером.

Батя встретил у хаты. Не обнимал, не хвалил в голос — не та повадка. Оглядел нас с Голубём, пожевал ус.

— Значит, из облаков, — сказал он мне. — Ударить и уйти. — И, помолчав: — Складно вышло, лейтенант. По-твоему вышло. — Он повернулся к Голубю. — Обоих в наградной впишу. И «раму», и что вернулись, головы не сложив. Свободны.

Вечером было не как после горбатых.

После горбатых пили, не чокаясь, и молчали. А тут старшина выставил сто грамм, и первую в этот раз подняли за «раму», за то, что сорвали налёт, что чья-то батарея нынче не получила наводки. Лукин растянул гармонь и повёл не «Землянку», вечернюю, тихую, а что-то веселое ритмичное. Ерёма хлопал в ладоши не в такт, пока парень из нашего звена пустился в пляс.

Я сидел с краю и смотрел. Среди них я — не пришелец, не гость, что пережидает чужую жизнь до пробуждения. Свой. Сегодняшний сбитый это как-то утвердил: я здесь, делаю дело, и делаю его хорошо.

Достал гребёнку, снял последнюю кромку, обточил зубья ровнее, протёр о рукав. Вышла кривоватая, зубастая, желтоватая — своя. Я вертел её в пальцах и думал: сегодня прибавилось. Ещё одна двухвостая не долетит до своих, не наведёт, не выпишет чью-то смерть.

Кондрат подсел, задымил.

— Гляжу, доделал, — кивнул он на гребёнку. — Криво, но справно. Первая всегда такая.

— Своя.

— То-то и оно, что своя. — Он затянулся. — Ты, командир, не зазнавайся с одной «рамы». Голубь тебе подранка на блюде поднёс, а ты добил. Вдвоём брали.

— Знаю. Вдвоём.

— То-то. — Он помолчал, глянул искоса, уже без строгости. — А снизу зашёл верно.

Попозже пришёл политрук — молодой, в очках, с газетой. Собрал, кого нашёл, у капонира, зачитал сводку Совинформбюро: где отошли, где держатся, что на юге тяжело. Слушали молча, курили. Сводки в эти дни были невесёлые, лета сорок второго не подсластишь. И я, зная наперёд, какой будет осень там, у большой реки на востоке, слушал с тяжестью на душе. Потом политрук помягчел, отложил сводку, сказал уже от себя — что вот, мол, сегодня пара наших сняла корректировщика, сорвала гаду глаза, и это тоже победа, пусть маленькая, из таких маленьких большая и складывается. Покосился на меня, я отвёл взгляд.

— Землю нашу бережём, — сказал он, сворачивая газету. — Каждую пядь. Каждый сбитый над ней — за неё.

Ушёл. Ерёма долго ещё выпрашивал у меня — расскажи да расскажи, как снизу заходил, под каким углом, как стрелок повёлся. Я начертил ему прутиком по пыли, как Голубь мне когда-то: вот «рама», вот её мёртвая зона под брюхом, вот сюда ныряешь. Ерёма кивал, шевелил губами, запоминал.