— Да. А Вы, стало быть, тот самый подлец, что из хулиганских побуждений разбил мою ласточку?

— Ты бы за языком следил, потерпевший, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс я. Угрозы в моём тоне не было, но посыл читался предельно ясно, я пришёл не шутки шутить. — А то я не только «Газели» разбивать умею. Давай к делу. Предлагаю разойтись краями. В какую сумму оцениваешь ущерб?

Зайцев приосанился, и на его лице проступило нескрываемое высокомерие:

— Сто пятьдесят тысяч. А не то тебя, голубчик, посадят за порчу чужого имущества.

— Ага, неси седло, приятель, — хмыкнул я, неожиданно для самого себя процитировав Горыныча из мультфильма студии «Мельница». — Это с какого потолка ты такие расценки взял?

— Ну, как же? — Зайцев важно надул щёки и напоминал теперь жабу. — Кузовные работы, перекраска, компенсация морального вреда…

— Даю четырнадцать, — резко оборвал я этот полёт фантазии. — И расклад у нас такой. Либо ты берёшь эти деньги, пишешь расписку, и я ухожу. Либо… Камер там нет. Доказательств, что это сделал именно я, тоже нет.

— Тебя свидетели видели! — победно выкатил Зайцев, словно бросая на стол козырного туза. — Петрович со второго этажа курил в окно, как раз с работы мужики вернулись. Я на сигналку вылетаю, а он мне сверху вещает: «Это, мол, говорит, почтальон местный, башкой приложился и сбежал».

Я лишь снисходительно усмехнулся.

— А твой Петрович, небось, эту бесценную сводку не за просто так выдал? Уже выставил тебе счёт в «жидкой валюте»? У вас же тут, в общаге, все бухают как кони. Цена показаниям этого сомелье, ломаный грош. Да и посмотри на меня, — я сделал шаг вперёд, нависая над ним в тусклом свете потолочной лампы, так, чтобы было видно моё лицо. — Видишь повреждения?

Зайцев прищурился, рассматривая мой лоб. Ни ссадины, ни гематомы.

— То-то же, — бросил я. — Обознался твой Петрович с пьяных глаз. Это был не я, да и не было ничего. Машинка у тебя и без того битая-перебитая, живого места нет. ГАИ ты, как я погляжу, вызывать не стал, так что доказательная база у тебя откровенно слабая. Ну, допустим, пойдёшь ты в суд. Представляешь, что это за канитель? На полгода, а то и на год. Даже если каким-то чудом докажешь, что это был я, наш самый гуманный суд в мире учтёт моё скромное материальное положение, отсутствие судимостей и положительную характеристику и взыщет по самому минимуму. После всех экспертиз насчитают тебе не твои заоблачные сто пятьдесят, а цифры, более близкие к моим. И будешь ты эту копейку вытрясать из моей крошечной зарплаты почтальона ещё год, по чайной ложке. Так что даю четырнадцать. Ищи бумагу, пиши, что претензий не имеешь.

Спесь с Зайцева слетела моментально. Он растерянно заморгал:

— Но как же… А компенсация морального вреда? И страданий?

— Страданий «Газели»? — я саркастично улыбнулся. — Слушай, а что такое мораль вообще? Ответишь своими словами, накину тебе ещё десятку сверху.

Мужичок нахмурился, подбирая слова.

— Ну… это когда больно там… незаконно всё, — неуверенно выдал он.

— Эх ты, голова, — я не удержался от ещё одной усмешки. — Мораль — это понятие о добре и зле, о должном и недолжном поведении.

— Ого… — Зайцев выглядел так, будто ему только что открыли тайну мироздания. — А как же её взыскивают тогда? Компенсируют как? — в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление.

— В твоём случае — никак, — отрезал я, — Ну что, надумал? Бери ручку.

Я стоял над ним, откровенно давя взглядом и не оставляя ни единого шанса на манёвр.

Мой дом встретил меня ароматом жареного мяса, чеснока и прованских трав. Раз уж я так сильно задержался, Василиса решила похозяйничать на моей кухне, на плите шкварчали свиные отбивные, а в духовке, в глубокой сковороде томился рататуй.

— Ну, как прошёл день? — с любопытством спросила она, оборачиваясь через плечо на звук моих шагов.

Я устало привалился к дверному косяку и выдохнул:

— Дээээ… Давай так, сначала главное, а потом уже по порядку.

— Ну, давай, — согласилась она, убавляя огонь под сковородой.

— Помнишь, мы обсуждали, что у нас в посёлке мог завестись опивень? Так вот — это сто процентов он. Подтверждаю.

Василиса замерла с кулинарной лопаткой в руке и внимательно посмотрела на меня:

— Прости, что перебиваю, но… уже известно, кто он?

— А на кого записана та «десятка»?

Она вытерла руки о полотенце, достала из заднего кармана джинс смартфон и смахнула блокировку на телефоне.

— Сейчас… — она пробежалась глазами по строчкам. — Владелец автомобиля, некто Ключников Наум Константинович, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, уроженец города Курган.

— Вот он, скорее всего, и есть опивень, — кивнул я.

— Да? Ну-ка, теперь давай поподробнее.

Я прошёл на кухню, выдвинул стул и сел на него.

— Рассказываю. Для начала я заскочил к Гайку. Поболтал с ним по своим вопросам недвижимости, а потом аккуратно съехал на тему роста продаж алкоголя.

— Логично, — кивнула Василиса, возвращаясь к отбивным. — Ты резонно предположил, что, если опивень в посёлке, народ больше пьёт и, соответственно, больше покупает.

— Именно. Однако оказалось, что у Гайка нет никакого всплеска продаж. Тишина. Всё, как обычно.

— Значит, они ушли к самогонщикам? — она слегка нахмурилась. — Ты, кстати, не знаешь, кто у нас тут гонит и продаёт?

— Понятия не имею, — на голубом глазу соврал я. — Но я поспрашивал, поузнавал у наших сограждан, никто не замечал, чтобы общажники бегали куда-то закупаться алкоголем.

— Значит, опивень не в общаге? — задумчиво размышляла она.

— Да там он, там, — улыбнулся я. — Я же не закончил свой рассказ. Так вот, поехал я туда. Ведь ещё с утра я у Котлярова выпросил фотографии нашей пятёрки. Так вот. Дождался, когда закончится рабочий день на заводе и наши подозреваемые вернутся к себе. Встал, что называется, в засаду. Сижу, наблюдаю. И вскоре, вижу, как трое из них выходят прогуляться по территории…

— Трое — это ещё не все, — со знанием дела заметила Василиса, ловко переворачивая отбивные. Шкварчание на секунду усилилось. — Неполная отработка версий, получается.

— Поверь мне, этого хватило, — успокоил я её. — Они подошли к той самой «десятке», фото которой я тебе скидывал. Достали оттуда что-то… Предполагаю, что спиртное.

— Предполагаешь, — с лёгкой иронией отозвалась она.

— Да. Потому что двое из них спустя какое-то время упились просто в хлам. И были заботливо уложены спать бабой Ниной.

Василиса тихо усмехнулась, не отрывая взгляда от плиты:

— Мда-уж. Где Нина Васильевна, а где — забота?

— Ну, тут главное не форма, а содержание. Однако суть вообще не в этом. Когда я пошёл к общаге на разведку, меня, что называется, накрыло. Причём резко. Мне невероятно, прям до одури захотелось выпить само… — я осёкся, вспомнив своё обещание Раде, и быстро исправился, — самого любого алкоголя. Нестерпимо и абсолютно иррационально. Ты помнишь критерии, которые отличают настоящего алкоголика от обычного выпивохи?

Василиса изменила режим вытяжки на пониженный, убавляя таким образом шум, чтобы лучше меня слышать и повернулась.

— Как-то не задумывалась. Нестерпимая тяга?

— Именно. Неконтролируемое потребление. Это когда так называемая тяга полностью превосходит и подавляет волю. Склонность пить вопреки любым жизненным обстоятельствам и очевидным последствиям, таким, как угроза потери работы, развал семьи, проблемы со здоровьем… да даже наплевать им на лишение прав за пьяную езду. Здравый смысл просто отключается.

— Я поняла, поняла, — она нахмурилась. — И у тебя возникло точно такое же ощущение? То есть… ты подвергся ментальному воздействию?

— Сто процентов. И знаешь, я теперь очень хорошо понимаю, почему ты терпеть не можешь копаться у людей в головах. Прескверная это штука, чужое вмешательство в мозги. В общем, я захотел нажраться. Внезапно, люто и беспричинно. Просто подошёл поближе к зданию.