Вирра я успокоил, Мише рассказал расклад.

— Сколько? — спросил Миша.

— Их было пятнадцать. Рогов вел, он мертв. Зимин и Сотников взяты. Сотников, к слову, Четвертый Круг — втайне прорвался. — Я перевел дыхание. — Остальных повязали тоже.

— Потери?

— Артему отрубили ухо. Раненые есть. — Я заставил себя договорить: — Фомин и Осип убиты.

Миша молчал долго, и желваки у него ходили так, что было слышно.

— Сволочи, — сказал он наконец.

— Согласен, — вздохнул я. — Пойдем. Все внизу, ждут суд.

Суд был не то чтобы долгим.

Фомина убили в общем зале, при двух десятках спящих, и убийцу, жилистого, с перевязанной головой после моего удара, взяли там же с ножом, который он даже не успел вытереть. Убийцу Осипа скрутила Нина, прямо над телом.

Этих двоих, лишивших жизни моих людей, я приговорил к равной каре. Смерти. Такая же участь ждала и выживших главных заговорщиков: Зимина и Сотникова.

Зимин принял это стоя, только кадык дернулся. А потом заговорил, пытаясь раскачать лодку, которую сам только что пытался потопить:

— Казнь без суда есть произвол, Пламенев. Ты сейчас закрепляешь за собой право резать любого несогласного. Сегодня нас, завтра любого, кто косо посмотрит. Подумайте все над этим!

Попытка, впрочем, была откровенно жалкая. На него смотрели с ненавистью, а не с сочувствием.

— Суд был, — сказал я просто, — ты на нем присутствуешь. А несогласные жили рядом со мной все месяцы экспедиции, спорили в голос, и никто их не тронул. Тронули этой ночью вы. Спящих. Так что не вини меня за самосуд. Вини себя за жажду власти, нетерпимость, жестокость, эгоизм и глупость.

Он поджал губы и больше ничего не сказал.

Я оглянулся на своих. Миша стоял с каменным лицом и на мой взгляд ответил коротким кивком. Наташа смотрела на четверых, которых по моей команде отделили от десяти чуть менее виноватых. Артем с перемотанной головой смотрел туда же с нескрываемой злобой. Нина буравила взглядом конкретно убийцу Осипа. В итоге не прозвучало ни слова против.

— Остальным, — я повел рукой вдоль ряда, — пока жизнь. Все вы шли этой ночью убивать или по крайней мере помогать в убийстве. Но руки в крови не у всех, а из-за звериной дури в головах я вам полную вину приписывать не стану. Но завтра же все мы, весь лагерь, выходим на корабле в море. На две недели. Чтобы очиститься от энергии Демона в теле и от этой ночи. А после я поговорю с каждым из вас и решу остальное.

Десятку помилованных увели. В пещере остались только те, кто был за меня, желавшие увидеть конец этого недолгого бунта, и те, кому было суждено сегодня закончить свою экспедицию.

Секира была поднята и опущена четыре раза. Я не торопился, но и не тянул, не испытывая по поводу происходящего почти никаких особенных чувств.

В первый раз я лишил жизни человека, который не сопротивлялся мне, почти четыре года назад, когда спасал Вику, Катину сестру, из плена Георгия. Сегодня был первый раз, когда я в прямом смысле казнил человека.

А ведь видел их насквозь еще тогда, когда вернулся. Раскаяния там не было ни капли, и я это знал, но отметил и отложил. Решил, что сказать «Ничего страшного» и предложить мир — достаточно.

Надави я тогда сразу, продумай ситуацию получше, разведи их по разным сменам, отбери сталь, отправь на корабль первым же днем, изменилось бы что-нибудь?

Ну как минимум они бы точно взвыли о произволе — да. Но Фомин спал бы сейчас в своем спальнике живой, Осип хвастал бы своей партией в кости, и ухо Артема было бы там, где ему положено быть. Я выбрал поверить поклону, потому что верить было удобнее и проще, чем давить. И вот, за это удобство заплатили двое моих людей.

Я не чувствовал вины. Виниться за преступления, которые не совершал, было делом пустым и мертвым не нужным. Но я должен был впредь помнить о том, чего может стоить пассивность. И вот если в следующий раз также не предприму ничего, тогда вина уже без вопросов ляжет на мои плечи.

И было еще одно. Все месяцы похода я повторял, что я им не хозяин, что меня выбрали голосованием и назначение это не полноценное. Тоже красивые слова, удобные. Они снимали с меня ношу, которую снимать было нельзя.

Раз уж эти люди выбрали меня главным, а я согласился главным быть, то и отвечать за порядок среди них было моим делом. Целиком, со всей властью, которая к такому прилагается. Брать ее наполовину оказалось куда дороже, чем брать всю.

— Саш, — Наташа тронула меня за локоть, — корабль. Он же на подпорках стоит.

— Значит, снимем с подпорок. Завтра спускаем на воду и выходим в море.

Это оказалось куда проще, чем затаскивать его на берег. Уже через час он встал на воду у края панциря, чуть осел, покачался и затих, будто вспоминая, каково это.

Вышли с рассветом. Вирр остался на берегу на всякий случай, так как я не знал, как на его уход отреагирует Демон. Мы отошли от панциря на километров десять, туда, где вода снова становилась просто водой, и выправили курс.

Про эти две недели рассказывать почти нечего. Ветер, соленый и пустой, свободный от того густого Духа, в котором мы варились все месяцы. Первые дни от этой пустоты ломало всех, как ломает с похмелья. Люди спали по полсуток, ели за троих и смотрели на горизонт стеклянными глазами.

А потом начало отпускать.

Я видел это по мелочам. Слава снова стал болтать, и его снова стали слушать, а не шикать. У плиты на юте вернулся смех. Наташа как-то простояла целый вечер у борта, глядя на закат, и лицо у нее было такое, какого я не видел с самого форпоста. Спокойное. Просто спокойное.

Артем на третий день перестал трогать повязку и начал ворчать на кормежку. Из меня самого выходило что-то, чему я даже не знал имени. Хотя это скорее было некое психологическое напряжение, а не Дух Демона.

Отпускало и трюм, в котором держали десятку пленных. Злые, закаменевшие лица размякали день за днем, и на смену злости приходило то, что под ней лежало все это время. У кого стыд. У кого пустота. У кого простой человеческий ужас от того, что недавно казалось правильным и неизбежным.

На вторую неделю, когда понял, что звериная энергия вымылась из всех процентов на восемьдесят — девяносто, я начал говорить с ними. По одному, на корме, без веревок.

Восемь из десяти сказали то, что сказать было труднее всего. Не «нас заставили» и не «мы не знали». Просто: виноваты. Кто-то говорил это, глядя в палубу, кто-то — глядя прямо в глаза. Этим восьми я пообещал вернуть свободу.

Правда, с условием в виде куратора. К каждому из них по возвращении на берег я собирался приставить своего человека, а лучше двоих, с простым наказом. Быть рядом. Работать вместе, тренироваться вместе, есть за одним котлом. Но заметил неладное — тут же доложи мне или решай по месту. И эти восемь приняли такие условия почти с радостью.

Но двое оставшихся не сказали ничего подобного.

Первый, унтер из роговских, служивший с ним еще в форпосте, ответил спокойно, глядя в глаза, что присягал не мне, что суд мой ему не суд и что при первом же случае он закончит начатое. Второй говорил дольше и грязнее, но из всего сказанного по делу было только одно: он ни о чем не жалеет.

Дурная энергия из обоих к тому времени уже выветрилась, море свое дело сделало, так что списать это на Дух Демона больше было нельзя. Это было их собственное решение и выбор.

Держать их под стражей значило караул на месяцы. Смены, которые будут жрать моих людей, и в потенциале нож, который однажды дотянется еще до кого-то из моих ребят.

Был бы это форпост или в принципе земля, я бы еще подумал. Но теперь уже было очевидно, что экспедиция на спину Демона опасна далеко не только самим Демоном. И я уже уяснил, что иногда нужно бить первым.

Казнил их на рассвете. Без сбора, без речей, без свидетелей. Ни к чему остальным в этом участвовать. Это была работа и участь командира. Секира поднялась и опустилась еще два раза, и море приняло обоих.

Легче мне от этого не стало. Я и не ждал. И не собирался становиться человеком, которому такое дается легко.