Он ушел, конечно. Но ушел суетливо, и его жгуты на этом уходе распались. Он явно не ожидал такой смены тактики, особенно если до сих пор использовал нечто, что подавляло волю черепахи к сражению.

А голова тем временем уже работала по женщине.

Шея оказалась лучшим оружием из всех. Сто с лишним метров живого хлыста с тараном на конце. Я бил ею так, как бил бы кулаком. Коротко, взрывом, без замаха. Выпад съедал расстояние быстрее, чем глаз успевал его измерить.

Они не понимали оба.

До сих пор черепаха использовала исключительно Дух, и это было противостояние Духа против Духа. И вдруг все переменилось. Демон начал почти буквально драться — грязно, по-человечески, тушей и зубами, — и все, что они до сих пор знали, перестало иметь значение.

Расплата за это была немаленькая, потому что защиты не осталось совсем. Весь Дух, который прежде держал пласты и стены, уходил теперь в движение, и каждое попадание, от которого я не уклонился, доходило до мяса.

Жгут старика вспорол складку на шее, и по зеленой шкуре потекли водопады чуть синеватой крови. Лавовая плеть достала по глазу, и полмира на время залило белым. Тело, не мое тело, а ее, платило за мой стиль, но черепаха молчала, не вмешиваясь.

Очередной выпад пошел в полную длину, и женщина ушла от него уже немного привычно, вбок и вверх. Только выпад был ложный, в две трети. Шея не дошла, замерла, и в тот вдох, когда женщина поверила в промах, туша довернулась следом всей массой.

Уходить ей было уже поздно.

Хруст я не услышал и лишь с помощью Духа ощутил, что что-то сжал роговыми пластинами «зубов». Короткое сопротивление, вспышка чужой энергии, рванувшейся наружу разом, во все стороны, а потом пустота.

Я разжал челюсти, и две половины того, что недавно было Магом Эфирной Сферы, пошли вниз, к морю, а магма осыпалась следом ржавым дождем. Я посмотрел на старика.

Он висел там же, где и в последний раз, не двигаясь.

Посмотрел на две половины, уходящие в море. Потом на меня — в упор, в исполинские глаза, которыми смотрел сейчас я. Затем его взгляд ушел мимо меня, на спину черепахи.

Я точно знал, куда он смотрел и чего ждал. Того, что черный судья доберется до сердца черепахи и сделает то, что собирался. Но этого уже никогда не произойдет. И он, похоже, это тоже понял.

Старик поднял над головой кулак, тот самый, что весь бой держал сжатым, и разжал пальцы. На ладони лежала игла. Костяная, длинная, сантиметров десять, толщиной в полпальца, и от одного ее вида по телу прошла дрожь, которую я не контролировал.

А потом меня смело.

Черепаха вернулась вся разом — из-за спины, со дна, отовсюду. Животный ужас смял мое управление, и туша, только что послушная, рванулась на старика сама, всей массой, с ревом, от которого лопнуло небо.

Но она не успела.

Старик схватил иглу двумя руками и переломил ее пополам, как лучину.

Боль пришла из головы, и была она такой, что сто метров шеи и всю тушу до последней тонны сжало в один судорожный узел. Я закричал, и она закричала, и на середине этого крика меня выдернуло из ее разума.

Пепел, полумрак. Мое тело — маленькое, обожженное, лежащее навзничь у ее сердца. Все вокруг ходило ходуном. Полость сжималась и разжималась в конвульсиях, свод шел волнами, пепел прыгал, как вода на раскаленной сковороде, и сквозь стену, у которой я лежал, сердце колотилось рвано, словно спотыкаясь.

Ее мысли доходили клочьями, вперемешку с болью, и из клочьев складывалось страшное.

Игла была привязкой. Той самой сцепкой, которой ТОТ человек когда-то взял ее Камень Демона и через которую принуждал подчиняться. Сломав иглу, старик не освободил ее. Он порвал привязку вместе с тем, к чему она приросла, и на другом конце сцепки треснул сам Камень Демона.

Параллельно с этими образами мне в мозг просачивалось и то, что черепаха видела в этот самый момент своими глазами — урывками, сквозь дрожащий от боли разум.

Старик развернулся сразу после слома иглы и бросился прочь над морем. При этом его тело в темных одеждах усыхало на лету, съеживаясь, как сухой лист.

Что это такое, было очевидно. Рикошет. Слом иглы ударил и по тому, кто сломал. Драться он больше не мог.

Она его догнала. На чем, я не знаю. Ее тело и так били конвульсии, а запасы Духа были настолько нестабильны, что даже поддерживать себя в воздухе должно было быть сложно. Но она за секунду ускорилась даже больше, чем ускорялся я, сражаясь ее телом, и гора настигла усыхающего человека над открытой водой. Пасть щелкнула, пытаясь перекусить его точно так же, как я перекусил женщину.

Но он успел увернуться в последний момент. Челюсти сомкнулись на правой руке, и рука по плечо осталась в них, а остальное еще быстрее устремилось за горизонт.

Сил преследовать уже не осталось. Не осталось вообще ничего. Сердце за стеной толкалось по-прежнему вразнобой, но уже тише, реже, и пепел перестал прыгать.

Я сел, не почувствовав ожогов. До ожогов ли.

— Что мне сделать? — спросил в полумрак голосом и мыслью разом. — Как тебе помочь?

Она отозвалась не сразу. Мысль пришла тихая, выровненная, и ярости в ней уже не было. Ярость вышла вся в том последнем броске, и на ее месте осталось спокойствие, от которого мне стало дурно.

Никак. Сломанный Камень Демона не срастить. Ее ждала смерть, без исключений, и последняя погоня, на которую она потратила остатки сил, эту смерть только приблизила. Ей осталось несколько лет. В лучшем случае.

Я сидел в пепле и не находил что ответить. Несколько лет. Гора, прожившая столетия, пережившая ТОГО человека, паразитов, людей…

А потом понял, откуда это спокойствие. Она была Демоном. Существом, поднявшимся туда, куда Зверей не пускает сама их природа, благодаря тому, что когда-то она сражалась, уничтожив в себе страх смерти. Она отбоялась свое давным-давно, за века до моего рождения.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил еще раз упрямо. Теми же словами, потому что других не было.

Она молчала долго. Так долго, что сердце за стеной успело выровнять ритм.

Потом ответила.

Сутки я потратил на то, чтобы тело вспомнило, как подчиняться.

Лежал в пепле рядом с мертвецом, отсчитывал вдохи и слушал. Судороги больше не возвращались. Сердце за стеной к исходу первых часов нашло новый шаг, чуть медленнее старого. На первый взгляд разницы почти не было, но я знал, что теперь до последнего мига буду слышать в его стуке приговор.

С руками дело шло туго. От кистей и почти до плеч их выжгла чернота, и заживать этому предстояло дольше всего остального. Но оно заживет. Мертвым останется только пятно на левой кисти. От остальных ожогов останутся лишь рубцы, если вообще останутся.

Я подвигал пальцами. Сжималось уже получше, хотя до полноценного сжатия в кулак было еще долго. Но на обратную дорогу этого достаточно.

Полз наверх я с передышками. Секиру выдавил из тесного места впереди себя Духом, в паутине закинул за спину, и родной вес лег на плечи как-то даже успокаивающе и легко.

Впрочем, легкость, скорее всего, была вызвана тем, что плотность Духа вокруг таяла с огромной скоростью. Та самая толща, что растила нас почти девять месяцев, за одни сутки поредела в несколько раз, и дышать стало непривычно просто. Хуже знака не придумать.

Вирр сбил меня у выхода из тоннелей, вдавил лоб в обожженную грудь, и от радости внутри него я даже не заметил боли. Потом набежали остальные. Гомон, ладони, что летели к плечам и застывали на полдороге при виде моих рук.

Но радоваться долго не получилось ни у кого. Потому что я не мог не спросить, чем все закончилось, а они не могли не вспомнить, какой ценой им досталась победа.

Из бойцов Кости уцелело меньше десятка, Четвертые с Пятыми и один Шестой. Они сиганули в воду, едва черепаха коснулась моря, и рванули прочь. Вдогонку никто не пошел, и это было правильно. Выживание важнее мести.