— Еще!.

Голоса почти не было, но она услышала.

В последнюю секунду вал вырос. Тело под ним заскрипело все разом, как перегруженная телега, где-то в пояснице хрустнуло. Все, что во мне оставалось живого и целого, я сгреб в одно усилие и налег на этот вал сверху, пытаясь открыть врата второй Чары за неделю.

Давление за Ядром выросло до звона, при котором уже не понимаешь, звук это или боль. А потом дверь поддалась. Энергия вдруг получила направление и пошла, и я вместе с нею провалился куда-то внутрь собственного тела — еще глубже.

А потом почувствовал ее. Вторую Чару.

Первая Чара, когда открылась, развернула мое Око вдвое, и мир стал шире. Эта сделала другое.

Ядро стало объемнее, мощнее, глубже. Чужой Дух, который только что распирал меня и трещал костями, вдруг показался пусть с трудом, но выносимым. Тело начало брать эту густую столетнюю энергию и укладывать ее в себя — жадно, голодно.

Чара Живота, как и само Ядро, отвечала за физическую мощь, выносливость и силу тела. За два года тренировок моя базовая сила без использования Духа заметно превысила уровень пикового Тела Духа. Но то был скорее количественный прирост за счет физических нагрузок и банального роста тела и мышц.

Теперь же, с открытием Чары Живота, мой организм переживал качественное развитие. Это не было, да и не могло быть чем-то взрывным. Но укрепление, упрочнение, стабилизация мышц, связок, костей и органов были очевидны.

Какое-то время я просто лежал и дышал, слушая, как оно во мне устраивается.

— Все, — сказал наконец, — хватит.

Поток начал спадать сразу, оставив после себя во всех каналах долгое затихающее эхо.

Причину я ей объяснять не стал, да она и не спрашивала. И следующую Чару даже с идеальным состоянием тела открывать уже было нельзя. После такого прорыва, продавленного силой, а не выращенного, основе снова нужно было время, чтобы устояться.

Остаток, что еще догорал в теле, я на ветер не пустил. Нужно было снова расщепить Кольцо, раз уж теперь я официально стал «Четвертым Кругом». Но работа была знакомая, деланная уже два раза, и все прошло легко и без напряга. Теперь снаружи я теперь читался Магом Четвертого Круга.

Наконец ее Дух ушел из меня, как отступает вода с отмели. И вместе с ним ушла опора. Тело укрепилось, да. Но сил в нем не осталось ровным счетом никаких. Тем более что в процессе прорыва я пострадал даже больше, чем в бою против матки паразитов.

Множество трещин в костях, переломы левой лучевой, правой малоберцовой, нескольких пальцев, кровоизлияния и внутренние кровотечения, в том числе одно довольно крупное в брюшную полость, потеря глаза. Изучив травму Оком, я с облегчением убедился, что там ничего особо серьезного и зрение должно скоро вернуться, но это все равно было, мягко говоря, неприятно.

Пепел подо мной был вымазан моей кровью, панцирь сидел на теле грудой мятого железа. Но губы сами разъехались в улыбке. Плевать. Все окупилось сполна.

Вторая Чара. Всего через несколько дней после первой. Я неторопливо прикинул расклад сил, с удовольствием катая мысль на языке, как леденец.

По чистой мощи я теперь стоял выше Пятого Круга. Не на голову, но выше. Где-то на уровне ректора Вяземской Академии. Того самого, перед дверью которого я когда-то стоял, боясь, что он может увидеть искру.

Если очень сильно утрировать, сейчас я был примерно равен всему клану Железных — по крайней мере, той его части, что оставалась в Вязьме. Сильнейшие Маги рода, как и везде, несли службу на Стенах, и, если бы вернулись сразу все, я бы точно не сдюжил. А вот против отца Георгия и еще парочки Пятых Кругов, если не в открытом бою против всех троих, то вполне сдюжил бы в итоге.

Я поймал эту мысль и усмехнулся ей. Осознание было приятным, но на фоне того, где и в каком статусе я сейчас находился, казалось уже почти детским. На турнире выяснил, что мир куда больше, чем-то, что можно было вместить в такие категории. Настолько больше, что старые мерила вызывали лишь улыбку.

Тем не менее я совершенно точно заслужил право поулыбаться вдоволь, сполна насладившись результатом и мыслью о том, что, если бы я сейчас вернулся в Вязьму, ни Георгий, ни даже его отец не посмели бы что-то вякать про те записи, опасаясь уже не столько за репутацию, сколько за свою жизнь.

С такими вот приятными мыслями я уснул. И проспал, кажется, часов двадцать, не меньше, если судить по степени заживления травм. Для того чтобы зарастить переломы и восстановить глаз, этого было недостаточно, но кровоизлияния уже начали рассасываться, да и усталость по большей части прошла.

Осторожно сел, осмотрелся, не сразу вспоминая, кто я и где. После чего сверху пришел вопрос. Ровный, без нетерпения. Черепахе, прожившей сотни лет, один день явно был не принципиален.

«Это все, что тебе от меня нужно?» — спросила она.

— Нет, — сказал я в свод, вставая и опираясь на секиру. — Если можно, еще одно. Не уходи под воду. Позволь нам пожить на твоей спине еще. Столько, сколько получится.

Согласие пришло сразу. Легкое, без раздумий. Я и не сомневался, что так будет. Пока на ее панцире сидел Вирр и щедро снабжал своим Духом, наше присутствие для нее не было тягостью, скорее наоборот.

Но на этом она сочла разговор оконченным. Внимание надо мной разжалось, растеклось, вернулось в ту ровную ширь, из которой приходило, и стало просто фоном.

Можно было, наверное, остаться тут, чтобы еще немного восстановиться, но мне не хотелось проверять, как долго черепаха будет готова разгонять вокруг меня Дух, да и находиться в такой близости от ее сердца было чревато недопониманием. Так что пришла пора отправляться в обратный путь.

Напоследок я подошел к матке. Туша уже осела, опала боками и в свете огонька казалась сильно меньше, чем была в бою. Хитиновый колпак на спине уцелел почти весь, только одна трещина разделяла его почти ровно напополам — видимо, от одного из моих самых удачных ударов, прошедших ее тело насквозь.

По этой трещине я и отломил кусок. Довольно большой, серый, очень легкий, но при этом невероятно прочный. Я повертел его, взвесил в руке и кое-как присобачил на ремень, так же как и секиру. Пригодится. А нет, так хоть будет что показать своим.

Больше я у нее не взял ничего. Постоял еще пару вдохов над тушей, развернулся и пошел к лазу.

Обратная дорога показалась заметно короче и проще. Может, мне снова помогли, а может, сказывалось достижение второй Чары. Стенки подавались шире, колена прохода распрямились, и пару раз меня опять протянуло вперед услужливой волной сокращения.

Просто полз, толкал перед собой хитин и тянул сталь, через недолгое время вывалившись в знакомый тоннель паутины с глянцевым пятном пола. Пятно сомкнулось за мной наглухо, как и не открывалось.

В паутине стало совсем уж легко. Даже на сломанной ступне ровные тоннели казались трактом. У провала я задрал голову, примерился к далекому серому пятну света и пошел вверх на взрывной тяге.

Связь с Вирром вернулась на середине подъема. Тяжелая, как сам Вирр, волна из тревоги пополам со злостью, и под ней, вторым слоем, облегчение. Я чуть не сорвался, ловя все это разом. Он был наверху и в бешенстве. Судя по накалу, эти сутки мертвой тишины провел, вышагивая по берегу и примеряясь, не начать ли копать.

Я послал в ответ самое простое. Жив. Иду.

Он встретил меня на выходе из тоннелей, в сером рассветном свете, и первым делом наверняка сбил бы с ног, если бы не почувствовал, что я ранен. Три метра волчьей туши ткнулись лбом мне в грудь, в больные ребра — я охнул, и он тут же отпрянул, повел носом и пошел обнюхивать меня всего, обстоятельно, как лекарь.

То, что он унюхал, ему явно не понравилось. По связи прокатилось низкое ворчание, и в нем безо всяких слов читалось все, что он думает обо мне после возвращения с такими травмами.

— Видел бы ты тех, с кем я дрался, — хмыкнув, почесал его за ухом здоровой рукой.