— Ты вырос, — сказал он вместо приветствия. Голос был негромкий и все равно доставал в самую душу. — Быстро, очень быстро. Мое вложение окупается даже лучше, чем я рассчитывал. Но не льсти себе, — продолжил он раньше, чем я открыл рот, и махнул кистью в сторону всего боя разом. — Мы пришли не за тобой. Ты тут вообще, как бы это сказать… приятная неожиданность. Давай посмотрим, как выросло мое в тебя вложение?

— Твое вложение чуть меня не убило, — огрызнулся. — И оно сожрало то, что было мне дороже руки.

— Ну что ты. — Он качнул головой, почти ласково. — Оно дало тебе шанс. Без него ты бы не выиграл турнир. Я до сих пор не понимаю, как ты справился с моим пламенем, но то, что это получилось, делает тебя еще интереснее. И долг, к слову, никуда не делся. Растет себе, как и ты.

— Подавись своим долгом.

— Заставь меня! — рассмеялся он.

Черное пламя вышло из него без жеста, без разгона: в один момент было тонкой оболочкой и вдруг стало морем. Оно не ревело, как огонь Вирра, а двигалось почти беззвучно, широкими вязкими полотнищами, и воздух перед ним не грелся, а умирал, теряя цвет.

Я встретил первое полотнище своим алым.

Огонь ударил в огонь, красное в черное, и на стыке зашипело, как вода на раскаленной плите. Но мое пламя не могло полноценно противостоять его. Стоило полотнищу набрать толщину, и алый огонь вяз в нем, как нож в смоле.

А его пламени было все равно, что пожирать.

Первый же язык, дотянувшийся до меня, прошел по наплечнику вскользь, и я почувствовал жар не на броне, а под ней, на коже, будто стали между нами не было вовсе.

Броня не спасала. Ни моя, с ее костяными жилами, ни, подозреваю, любая другая. Все, что она могла, это принять на себя обычный жар, а черноту пропускала внутрь. И я стал уходить от его атак, понимая, что иначе никак.

Но из-за этого он взял инициативу с первых обменов и вел спокойно, без напряжения, как ведет учитель в учебном спарринге. И в этом спокойствии было больше угрозы, чем в самом огне.

Все, что я успевал, — это не дать клещам вокруг меня замкнуться. Секира, охваченная пламенем, разваливала черно-малиновые языки на подходе, взрывы рвали полотнища в клочья, но клочья сходились обратно за моей спиной. Я будто рубил дыры в его море, а море не замечало дыр.

В каком-то смысле это было закономерно: он явно был чисто-стихийным Магом, тогда как я, даже обретя после формирования Столпа возможность частично перегонять энергию между разными воздействиями, оставался Практиком, а значит, немалую часть моей силы составлял физический стиль.

Проблема была в том, что из-за окружающего его коконом черного пламени я не мог к нему подобраться для достаточно мощного удара в ближнем бою.

Один раз нащупал его ритм и вложился в почти идеальную связку. Взрыв под ступней, обманный доворот, секира сверху, в самый его силуэт за пламенем, с полным выбросом через лезвие. Удар, который мог бы вскрыть панцирь среднего Камня, как жестянку.

Секира дошла до цели. Я почувствовал, как лезвие врезалось во что-то плотное. Но черное пламя успело нарасти перед ним щитом в локоть толщиной, и весь мой лучший удар остался в этой смоле. А сам он смотрел на меня сквозь оседающие клочья, наклонив голову, как смотрят на подающего надежды ученика.

— Хорошо, — сказал он. — Еще.

И ударил сам, впервые всерьез.

Полотнище пришло сверху, хлыстом, через всю высоту, и быстрее всего, что он показывал до сих пор. Я ушел взрывом вбок и попал ровно туда, где меня ждали: второе полотнище висело сбоку карманом, растопыренным, как сачок.

Карман тут же начал сходиться. Я рванул вниз, в сужающуюся щель спиной вперед, и черная кромка мазнула по ребрам сквозь панцирь, огненной полосой до самого нутра. Но из кармана все-таки удалось сбежать.

Я снова попробовал сблизиться. Три раза, с трех разных сторон, со всей скоростью, какую давали взрывы. И три раза он оказывался не там, где заканчивался мой рывок.

Он не был быстрее меня, вот что злило сильнее всего. По чистой скорости я его превосходил, это читалось в каждом размене. Но он был опытнее. Он читал рывки по разворотам плеч, по тому, куда я смотрю, и уходил заранее, так что весь мой разгон приходился в пустоту.

На выходе из третьего рывка черное пламя мазнуло меня по бедру. Не обожгло даже: оно въедалось, как въедается кислота, и след его продолжал гореть внутри мяса еще долго после того, как само пламя ушло. Нога полвдоха отзывалась с запозданием, и эти полвдоха мне пришлось выкупать у него явно чрезмерной тратой энергии.

Я пробовал и дальний бой тоже. Ком за комом, веером, с обманом, с доворотом в полете, со сдвоенным подрывом, всей наукой пяти месяцев. Он не уклонялся вовсе. Черно-малиновые полотнища глотали взрывы, вздрагивали, как вздрагивает студень, и двигались дальше, и после каждого размена мой Столп мелел.

Обмен был неравный, и оба мы это знали. Единственной моей союзницей оставалась толща Духа. Плотность спины брала свое и с него, хотя в его случае «штраф» был минимальный. Нужно было что-то, чего он не мог предвидеть.

Но что? Что в этом бою еще не легло на его весы?

Я гонял этот вопрос по кругу между разменами и не находил ответа, а размены тем временем становились короче, как и паузы между ними. Он наращивал темп. Плавно, по волосу за обмен, и заметить это можно было только по собственному дыханию, которое тоже постепенно ускорялось, хотя до одышки мне еще было далеко. Но черное море вокруг меня прибывало, и берегов у него я больше не видел.

— Неплохо! — крикнул он через десяток обменов, не снижая темпа. — Держишься так отчаянно! Но ты же уже все понял, да? Ты ведь умный мальчик, ты считать умеешь.

Я знал, что он прав.

Он был сильнее. Я держался. Достойно, но все-таки просто держался. Кольцо вокруг меня сжималось без спешки. Он никуда не торопился, и это было хуже всего остального, бесило больше всего.

А потом я почувствовал, как мигнула аура Наташи.

Из ее боя я не видел глазами ни одного удара. Его вело Око, поверх моего собственного боя и помимо воли, и в целое он сложился во мне уже потом, из обрывков, которые оно запасло без спроса. В покое память, конечно, работала лучше, но и в процессе боя она собрала достаточно. Больше, чем мне потом хотелось бы помнить.

Четверка шестых взяла их звено в веер над самым пологом леса и попробовала продавить с ходу, сверху, всей разницей в мощи. Первый же общий залп четверых бойцов Черной Кости снес верхушки деревьев на полсотни шагов и разбросал семерку, как разбрасывает ветер стаю птиц.

Но Наташа сориентировалась быстро, поймав тех, кого утащило слишком далеко, своими летающими мечами, снова собрала их вместе. Затем резким прорывом им удалось разделить противников на две пары, и вот тут начался организованный хаос.

Тени Яна били с десятков метров через клубы дыма, поднимавшегося с десятков мест по всему лесу — всякий раз с нового места, всякий раз непредсказуемые. Огненный из четверых Шестых Кругов Черной Кости страдал от этого больше всех остальных, так как его вспышки сами по себе создавали тени, из которых Ян атаковал уже сам, выныривая будто морской котик из лунки.

Наташины мечи ходили веером, по дуге, то и дело возвращаясь, и хотя почти на каждом возврате их становилось меньше, а на чужаках прибавлялись порезы. Артем превратил расчищенную от деревьев землю в настоящий артиллерийский расчет и бил залпами каменных снарядов.

Худой, седоватый Маг воды из Черной Кости, атаковал аккуратно и точно. Его серпы, тонкие полотна воды, били только туда, где вспыхивало чужое усилие, каждый раз ловя момент наибольшей уязвимости.

Один такой серп прошел в шаге от Демида и рассек в лесу под ним три уцелевших дерева ровно, как скальпелем. Другой снял с воздуха сразу четыре Наташиных меча, одним движением. И хотя они не сломались, Наташе пришлось восстанавливать их стабильность в воздухе, тратя на это драгоценные мгновения.