Я двигался вдоль периметра челноком. Взрывной рывок туда, где линия обороны проседала под организованной атакой тварей, два-три удара, рывок дальше. Ком Духа с ладони метнул за все время лишь два раза, и оба туда, где гарантированно не задел бы деревьев.

Миша дрался скупо и максимально эффективно. Кристалла он почти не тратил, кроме как на движение, но бил редкими, сосредоточенными ударами, каждый из которых прошивал тварь насквозь.

Наташин двуручник я слышал через полоаину поля — сталь пела, рассекая воздух, а четыре ее коротких клинка ходили над флангом и снимали плевунов на кромке леса. Тени Яна валили тварей под ноги их же соседям, создавая заторы, в которые другие били мощной магией. Артем гнал из панциря низкие каменные гребни, в которые твари упирались и были вынуждены перелезать.

Вирр метался по лесу, разбираясь с тварями еще на подходе. Его яды не брали, потому что он окутывал все тело тонким слоем черного пламени, сжигавшего любую заразу, так что мог рвать тварей даже клыками.

В какой-то момент между двумя рывками нить в затылке снова отозвалась. По ней прошло то же огромное облегчение, но теперь протяжнее, словно выдох стал длиннее.

Я отметил это, но снова не задумался. Бой еще шел, и прикидывать, что это значит, было роскошью. Волна выдохлась только к рассвету, когда мы уничтожили уже несколько сотен этих тварей. Последние особи, потерявшие слаженность, разбежались обратно в лес.

Из наших благо никто не умер. Но ран, травм и отравлений было предостаточно, так что еще пара часов ушла на то, чтобы позаботиться обо всех пострадавших.

Стройку дожали уже часам к трем. Вся прогалина оказалась занята трехэтажным лагерем, окруженным стенами из досок вперемешку с камнем и сталью, созданными Артемом, Наташей и прочими Магами. На лафеты встали все четыре пушки. Сверху это все закрыл огромный тент, поддерживаемый металлическими стойками, и в его тени впервые за полтора суток появилось место, где воздух казался чуть легче.

Прибыли мы утром, работали весь день, всю ночь при фонарях и весь следующий день. Когда последняя оттяжка легла на свой крюк, я оглядел лагерь, лес за частоколом, серую полосу моря за кромкой, и только тогда разрешил отдых.

Дозорных расставил сам, по восемь человек на смену — с фонарями и коробами. Спать легли все вповалку, не разбирая ярусов. Я уснул последним — в спальнике на земле, спиной к теплому боку Вирра — и уходящим сознанием еще успел почувствовать, как под всеми нами глубоко внизу медленно и мерно дышит огромное нечто.

Первые дни после стройки лагерь жил вполсилы. Люди отсыпались, привыкали дышать и просто ходить в здешнем воздухе так, чтобы не выдыхаться к полудню. Полноценные тренировки я пока держал под запретом, как и обещал на палубе, и запрет этот никто не оспаривал: среда сама была тренировкой, от которой к вечеру гудели кости.

Но на третий день Роман, парень из последнего набора студентов, подошел ко мне после утренней смены караула.

— Командир, я чувствую, что вот-вот прорвусь. — Он потер грудину костяшками, будто там жало. — Первый Круг у меня полон под завязку уже месяца два. На форпосте я бился о границу каждый вечер, и все без сдвига, а тут воздух сам подпирает. Держать тяжелее, чем пустить в дело.

— Настолько?

— Спать мешает, — скривился он.

— Давай, — кивнул в ответ. — Я присмотрю.

Он сел на утоптанной земле, стянув сапоги. Особого объявления никто не делал, но к началу его работы у площадки собрался почти весь свободный лагерь.

Люди рассаживались на ящиках и наростах панциря полукругом, но поодаль, чтобы не мешать. Смотреть они пришли не на Романа, а на то, ради чего плыли сами.

Первые минуты шли тихо. Роман мерно дышал, воздух над площадкой стоял неподвижный и вязкий, а потом я увидел происходящее Оком, а еще через вдох это стало видно всем безо всякого Ока.

Обычно втягивание Духа телом Мага глазу незаметно даже при прорыве. Но здесь плотность была такой, что течение сделалось зримым. Воздух над площадкой поплыл, как над летним раскаленным камнем, только не вверх, а внутрь, к сидящему человеку.

Получалась широкая, медленная воронка с Романом в горле. Листва на ближних деревьях за частоколом качнулась, и Круг внутри Мага начал наливаться плотностью на глазах.

По полукругу зрителей прошел общий вздох. То, что видел я, они не видели, но воронку должны были чувствовать очень отчетливо. Тех, кто сидел ближе, буквально потянуло слабым, но ощутимым сквозняком к площадке, и передний ряд невольно отклонился назад, как от края обрыва.

— Да он же его почти пьет, — севшим голосом сказал кто-то из форпостовских ветеранов. — Ведрами.

— Тише ты. Собьешь.

Ступень лопнула на исходе первого часа. Роман просто вздрогнул всем телом, воронка над площадкой разом опала, и он открыл глаза уже Магом Второго Круга. Посидел, прислушиваясь к себе. Потом встал, и движение вышло очень легким, будто из него вынули лишний вес, который он таскал месяцами.

— Взял, — сказал он и сам, кажется, не поверил. — Взял за час!

Площадку накрыло гулом, Романа окружили: его хлопали по спине, тормошили, у него требовали подробностей. Азарт пошел по лагерю волной.

Люди прикидывали на себя, спорили, у кого когда случится прорыв, и уже выстраивали в головах очередь. У некоторых, я видел, к азарту примешивалась и зависть — легкая, беззлобная, но живая.

За провизией пошли на пятый день, когда стало ясно, что все более-менее освоились с местной атмосферой. Повела Наташа. С ней ушли шестеро — все со справочниками на груди и с пустыми корзинами за спиной. У прохода в частоколе я остановил их и предупредил:

— До полудня. Потом отправляем за вами спасательную экспедицию.

— Поняла тебя, — сказала Наташа, кивнув на середине, и увела группу в лес.

Я остался в лагере и занял руки делом. Перебирал крепления на своем доспехе после последней стычки, а заодно гонял вторую смену по укреплениям. К одиннадцати поймал себя на том, что считаю время.

Но ничего тревожного в этом еще не жило. До полудня оставался час, лес за частоколом молчал, нить в затылке лежала ровно. Просто рука сама тянулась прикрыть глаза, чтобы поглядеть на солнце, чаще, чем требовало дело.

Вернулись они за четверть часа до срока, с корзинами, оттягивающими плечи.

— Докладываю, — сказала Наташа, сгружая корзину у кухонного навеса. — Съедобного набрали: листья с сизой каймой, те, что по справочнику под обжарку, желтые плоды и коренья с белым узором. Все опознали по описанию.

— Молодцы, — кивнул я.

У навеса корзины разбирали в шесть рук. Листья были крупные, с ладонь, и мясистые, с сизой каймой по краю. Укладывали их слоями, пересыпая от прения. Плоды были размером с кулак — тяжелые, в грубой коре, которую по справочнику полагалось не счищать до самой печи. Коренья следовало очистить от верхней коры, и это был единственный продукт на спине черепахи, который можно есть сырым.

Кухонный наряд тут же затребовал пробную партию, и первую сковороду листьев обжарили под присмотром Наташи со справочником. Жарить полагалось до прозрачности, и потом еще от полуминуты до минуты. На вкус, неожиданно, оказалось похоже на жареную рыбу — очень даже неплохо.

Ссору я услышал раньше, чем увидел, — через полдвора от кухонного навеса.

— … и я, кажется, ясно сказала, что таким пусть занимаются те, кто к этому привычен. — Голос был женский, поставленный, с холодной аристократической вежливостью. — У вас в снабжении полно людей, которые всю жизнь делали подобное. Распоряжаться моим временем можно намного разумнее!

Анна Кавелина. Из октябрьского набора, выпускница столичной академии, Второй Круг. Я видел ее в деле, и она была более чем неплоха. Но сейчас стояла перед Ниной и разговаривала с ней поверх невидимой стойки, как с прислугой, — глядя чуть мимо и заранее устав, чего я терпеть не собирался.