Все закончилось за секунду, и лес замолчал. Вирр, приподнявшийся было на передние лапы, оценил происходящее и лег обратно.

— Тьфу, гадость, — сказал Кухарь, посветив на дымящуюся у кола жижу. — Никогда не привыкну.

— В журнал занести: одиночка, четвертый час, северо-восток, снята у внутреннего ряда, — сказал я. — Потерь ноль, травм ноль.

Зина выдернула копье, обтерла наконечник о шкуру твари и вернулась на свою точку прежним шагом. Я тоже вернулся на свою.

К исходу второй недели в лагере произошел уже третий прорыв, и последним был Гриша. Пик Сердца, о который он бился с весны, лопнул, и с площадки он ушел Магом Круга, оглушенный этим настолько, что впервые на моей памяти молчал целый вечер. Спина черепахи держала слово, данное за нее Ольгой Петровной: люди вокруг меня росли как грибы после дождя.

Все, кроме меня.

В тот вечер я сдал смену, поужинал и сел тренироваться у восточного нароста. Со стороны моя тренировка выглядела скромнее любой другой: человек просто сидит и дышит, и даже не особо заметно, чтобы к нему стягивалась энергия.

Но на самом деле все было наоборот. Всем вокруг плотный Дух черепахи приходилось пропускать через Круг и распространять по Венам, отсеивая звериное. Мне это делать было незачем: Око принимало здешнюю энергию как родную, так что я мог поглощать Дух всем телом, что приводило к куда меньшей плотности энергии конкретно в районе груди.

И при всем этом рос я медленнее всех. Как минимум потому, что тройное Ядро и тело, вычищенное белым пламенем, требовали столько энергии, сколько Магу «такого же» Второго Круга хватило бы на три-четыре прорыва.

Но не рос я не поэтому. Симонов вбил мне еще в Вязьме: Практик, имея выбор, не спешит с прорывами. Ведь каждую новую постройку из Духа надо сперва срастить с телом так, чтобы не осталось и волоса расхождения.

У меня гармонии Духа отродясь не водилось. Ядро я собирал в спешке, Столп мне и вовсе почти что вбили силой, к тому же вся постройка была куда сложнее, чем у обычного Практика: три Ядра вместо одного, расщепленное надвое Кольцо, Столп, разодранный на нити, чтобы имитировать Вены.

Я уже заживил трещины на Столпе, так что в теории мог бы двигаться дальше, но, раз мне представился шанс, не мог себе позволить не завершить для начала полную гармонию тела, разума и Духа.

В обычном режиме, просто за счет концентрации и времени, это заняло бы еще года два, не меньше. Или годы можно было заменить внешним давлением.

Поэтому при каждом удобном случае я впускал этот тяжелый Дух в себя, но не копил его, а прогонял по всем энергетическим постройкам разом. И швы между аспектами моего Я начинали сходиться сами, миллиметр за миллиметром, с поистине феноменальной скоростью.

И сейчас я чувствовал все свое почти собранным. Оставался последний зазор, тонкий, как волос, между Кольцом и Столпом. Вот-вот. Может, завтра, может, через три дня.

Крик Нины выдернул меня из состояния покоя, как крюком.

— Тревога! Волна по всему периметру!

Я открыл глаза уже на бегу.

Ночь за частоколом кипела. Око развернуло поле боя, пока я бежал к периметру, и картинка вышла такая, какой здесь еще не видел. К лагерю шло около полутысячи тварей.

Два широких крыла охватывали частокол с юга и севера, третья группа давила в лоб, плюс по флангам держались плевуны, и их зеленый туман уже полз через колья. За две недели мы выучили их манеру, но такого числа не видели ни разу.

— По секторам! — Мой голос лег поверх лагеря.

Первую сшибку я принял на лобовом направлении, где давили гуще всего. Ночь сузилась до полосы света от ближнего фонаря, в которой из темноты одно за другим возникали влажно блестящие тела. Благо мне фонарь был не нужен: я прекрасно все видел даже при беззвездном небе.

Секира ходила коротко, без широких дуг: разгон толчком Духа, небольшой взрыв в точке касания. Драка была тесная: поверхность под подошвами быстро стала скользкой от бурой жижи, а надо всем висел сладковатый смрад раздавленных тел. Дым от жижи ел глаза, так что я быстро залил в рот несколько склянок.

Убедившись, что первый натиск сдержан и остальные выстоят, я пошел челноком по периметру, как ходил всякую волну. Око показывало, где цепь обороны тончает: рывок туда, три удара, рывок дальше.

У южного пролета парень из моих мильских припал на колено, наглотавшись тумана, и сосед вливал в него склянку прямо посреди размена, зажав копье под мышкой.