— О, явился! А шустро ты, ишь-ка! Я уж думал, до утра не дождусь.

Я лишь махнул рукой, сел за стол и отстегнул саблю, привычно положив её поперёк стола. Посмотрел на Сабурова — на его похудевшее лицо, на мундир, болтавшийся мешком, на усы, выглядевшие теперь совсем уж несуразно на этой осунувшейся физиономии, — и сказал то, что следовало сказать ещё два дня назад:

— Спасибо тебе, Дмитрий Александрович. Если бы не ты — не знаю, как бы мы тут…

— Ай, да брось, Дубравин, — Сабуров отмахнулся кочергой, едва не ткнув ею в занавеску. — Дело соседское, как не помочь?

Сказал он это таким тоном, будто приехал репу сажать, а не с мертвяками воевать.

— Тебя бы сожрали — потом за мной бы пришли, — продолжил он, устраиваясь в кресле напротив. — Ну и вообще — повезло тебе, что в разъезде я был, окрестности объезжал. Так бы и знать не знал. Хоть бы послал кого предупредить, Дубравин. Глядишь, и раньше помогли бы…

— Некого мне было посылать, Дмитрий Александрович, — я покачал головой. — Каждый человек на счету. Не до гонцов было.

Сабуров кивнул, помолчал, глядя, как разгорается огонь, и снова повернулся ко мне.

— Понимаю. Ты с мертвяками-то чего сделал?

— Да, а что с ними делать? Выволокли пока за околицу, к лесу ближе. Лежат, воняют. Чего дальше с ними делать — ума не приложу. Их же там, Сабуров, не семь сотен голов и не восемь. Полторы тысячи, как минимум. По головам я, конечно, не считал, но ты сам видел. Полторы тысячи, Сабуров! Откуда их столько взялось-то?

— Хороший вопрос, брат… Боюсь, что вскоре мне придётся на него ответ искать…

Сабуров помрачнел, почесал ус и вдруг посмотрел на меня с выражением, которое я уже научился распознавать. Выражение это означало, что Дмитрий Александрович сейчас предложит какую-то очередную авантюру… От которой невозможно отказаться.

— Слушай, Дубравин, — сказал он, прищурившись. — А не хочешь ли ты ко мне в ватагу вступить?

Я с недоумением уставился на него. Чего угодно мог ждать, вплоть до того, что он сейчас предложит в Порхов к девкам прокатиться, но такое…

— Зачем? — только и нашёл я, что спросить.

— Ну, как тебе сказать, — Сабуров ухмыльнулся, откинулся в кресле и заложил руки за голову. — Слыхал ли ты, что за упокоенных мертвяков казна награду платит?

— Впервые слышу, — уставился я на него.

— А между тем так оно и есть, — Сабуров поднял палец. — За каждую голову, друг мой. За каждую мёртвую голову, которая предъявлена исправнику, казна отсчитывает звонкую монету.

— То есть ты хочешь сказать, что я разбогател, что ли? — хмыкнул я.

— Ну, почти, — Сабуров пожал плечами. — Платят-то не каждому. Обычному крестьянину — кукиш с маслом покажут, даже если он сотню мертвяков порешит. Не положено. Тебе, как помещику… Ну, может, пороху подкинут в качестве награды, да на восстановление деревни чего выделят. Вот и вся благодарность державы. А вот ватажникам, которые на законном задании, за каждого упокоенного мертвеца платят из казны. Если те, конечно, доказать сумеют. Ты думаешь, я обоз вожу только для провианта? У меня мертвяцкая телега со мной всегда ездит, в которой головы засоленные лежат. И за каждого исправник вознаграждение отсчитывает. Ну, помимо прочего.

Сабуров помолчал, давая мне переварить полученную информацию.

— Так что, — продолжил он, — если мы заявим, что мы ватагой, при содействии местного ополчения, временно собранного под моё командование, орду перебили — я с исправника каждый грошик стрясу. Ну и тебя, разумеется, не обижу.

Я посмотрел на него и ухмыльнулся.

— Ну ты и жук, Сабуров.

— На том и стоим, — ухмыльнулся тот, нисколько не обидевшись. — Или ты думаешь, что я ватагу ради тяги к приключениям собрал? Ну так что, по рукам?

— Погоди, — я поднял ладонь. — Я же у тебя в ватаге не состоял на момент нападения. Как ты это объяснишь?

— А это, друг мой, уже не твоя забота, — Сабуров махнул рукой. — О том, кого я в ватагу принимаю, я отчитываться ни перед кем не должен. А вот если спросят — бумагу предъявлю. Ты же у нас офицер? Офицер. Кадетский корпус, звание, всё чин по чину. Ну вот и зачислю тебя своим заместителем… от, скажем, третьего числа. По рукам?

Я помедлил. Деньги — это хорошо. Деньги — это порох, свинец, сера, инструмент, скотина, семена — всё то, чего Малому Днищу не хватало и будет не хватать ещё долго.

Но у каждой медали две стороны, и бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. А Сабуров — при всей его бравости и добродушии — был, как я уже отметил, тот ещё жучара.

— И что взамен? — спросил я прямо.

— Да слушай, я тебя умоляю, — отмахнулся Сабуров. — Ватага — дело добровольное, особенно для дворян. Захочешь — как-нибудь со мной на разведку скатаешься, ежели засидишься в своём Днище. А не захочешь — так и сиди здесь с Ерофеичем своим, самогон потребляй да травницу свою на сеновале…

Он поймал мой взгляд и осёкся.

— Да ладно тебе, шучу я, — поспешно добавил он. — Да только видел, как она на тебя смотрит. Дело молодое, хе-хе. Ну что, Дубравин, решайся!

Я, не мигая, уставился на Сабурова:

— Какой у тебя интерес в этом всем?

— Мой? Да простой! Сущая безделица… Пятьдесят процентов мне и ватаге от той суммы, что у исправника выторгую. Пятьдесят — тебе.

Я аж закашлялся от такой наглости.

— Сабуров, ты охренел? Орду, между прочим, я с мужиками изничтожил! Твоя ватага подъехала к шапочному разбору! Хоть и помогла знатно, не без этого.

— Ну, к шапочному — значит, к шапочному, — будто бы даже немного обиделся Сабуров.

— Иди тогда к исправнику сам. Расскажи ему, как ты со своими мужиками героически орду в полторы тысячи голов положил. Даст тебе пороху бочонок, досок телегу, да от государя благодарность устную. И гуляй, Саша. Без вопросов.

Он замолчал, давая мне время подумать. И, чёрт бы его побрал, он был прав. Без ватаги, без бумаги, без Сабурова с его связями и его репутацией — я получу от казны фигу с маслом. А с ватагой — звонкую монету за каждую голову. Полторы тысячи голов. Даже при дележе пополам — это деньги, на которые можно восстановить деревню и вооружить её так, что никакая орда больше не подойдёт…

— Дьявол ты, Сабуров, — сказал я. — Кого угодно искусишь. Договор хоть не кровью подписывать?

— Нет, — Сабуров ухмыльнулся. — Пером. А вот обмыть можно. Крымское-то у тебя и правда ещё осталось?

— А тебе можно? — я посмотрел на него, прищурившись.

— А ты поди, вон, у дохтура моего спроси, — хохотнул он. — Хотя нет, не иди. Тогда точно тебя до утра не дождусь. Да что ты как маленький, Дубравин? Вино — оно завсегда можно. Особливо учитывая, кто, с кем, когда и в меру ль его пьёт. А мы с тобой все условия соблюдём, как здравомыслящие.

Я хмыкнул, поднялся и полез в сервант. Вина, насколько я помню, оставалось немного. Бутылка, может, две, если поискать хорошо… Да впрочем, чего жадничать? Если всё выгорит, я себе ещё пару ящиков позволю, даже расходов не заметив.

— Ну, за нового ватажника! — провозгласил Сабуров, подняв бокал.

Я лишь вздохнул и отсалютовал в ответ.

Надеюсь, я не пожалею об этом решении…

Засиделись мы с Сабуровым допоздна.

Со здравомыслием и умеренностью, о которых Дмитрий Александрович так убедительно рассуждал, вышло… Ну, скажем так, не очень. Если откровенно — совсем не вышло. Обе бутылки крымского мы приговорили ещё до полуночи, а потом Сабуров обнаружил в серванте бутыль Настасьиного одуванчикового, которую я прятал на чёрный день, — и чёрный день, по его мнению, настал.

Одуванчиковое привело Сабурова в полнейший восторг. Он причмокивал, закатывал глаза, нюхал бокал и снова причмокивал, а потом начал требовать, чтобы я продал ему то ли вино, то ли Настасью — к третьему бокалу разобрать было уже решительно невозможно.

— Продай, Дубравин! — вещал он, размахивая бокалом. — Назови цену! Такой нектар! Такое сокровище! Я на коленях готов стоять!