Комната оказалась маленькой, но чистой — топчан с тощим тюфяком, стол, табурет, на стене приткнулась закопчённая лампадка под потемневшей иконкой.

После полутора недель ночёвок на земле, под открытым небом или в наспех сооружённых шалашах, даже такая каморка казалась почти роскошью, и я с трудом удержался от соблазна растянуться на топчане прямо в дорожном платье и проспать остаток вечера без задних ног. Однако на этот вечер у меня были свои, особенные планы.

Внизу в общей зале уже слышался смех и звон кружек — ватажники, дорвавшись наконец до настоящей крыши и свежего пива, не теряли времени даром. Я их прекрасно понимал. Полторы недели в седле и в лесу способны довести до бешенства даже самого терпеливого человека, и сейчас им хотелось одного — отмыться, наесться и забыть на вечер про мертвечину, кладбища, леса и болота.

В дверь без стука заглянул Сабуров — уже переодетый, в чистой рубахе, с явным намерением куда-то немедленно отправиться.

— Дубравин, — сказал он, остановившись на пороге. — Я собираюсь к здешнему исправнику. Хочу поинтересоваться, не пропадал ли у него часом отряд солдат человек в двадцать. Хочешь — пойдём вместе.

Я покачал головой, продолжая возиться со вторым сапогом.

— Устал я с дороги, Дмитрий Александрович, если честно. Да и подозреваю, что разговор у вас с исправником кончится штофом, а то и не одним. А мне сейчас не до того. Задница от седла болит — хоть отстёгивай. Да и охота по лавкам пройтись, посмотреть, чем тут торгуют. Давно я в настоящем городе не был — успел соскучиться по мостовым да вывескам. Так что, если моё присутствие для дела не обязательно, я бы воздержался. Уж не обессудь.

Сабуров фыркнул, но спорить не стал.

— Дело хозяйское, — сказал он, пожав плечами. — Гуляй, Дубравин. Только без приключений мне тут, ладно? Поспрашивай у хозяина, какие тут места приличные, какие нет, и в тёмные переулки в одиночку не суйся — городок хоть и тихий с виду, а народ всякий ночами шастает.

— Обещаю быть самым скучным и примерным ватажником в этом городе, — заверил я его с самым честным выражением лица, на какое только был способен.

Он хмыкнул и вышел, и я ещё какое-то время сидел на лавке, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Я тоже не собирался задерживаться.

Привести себя в порядок после полутора недель в седле оказалось делом небыстрым — пришлось как следует отмыться, переодеться во всё чистое, и тут я, поразмыслив, выбрал не дорожный кафтан, в котором щеголял последний месяц, а партикулярное платье — простое, без особых украшений, такое, в каком меня примут за обычного небогатого дворянина, заехавшего по делам, а не за командира вооружённого отряда, только что вернувшегося из леса. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы на меня глазели или, того хуже, запоминали в лицо.

Одевшись, я сел за стол, достал письменные принадлежности, ненадолго задумался, а потом обмакнул перо в чернила и принялся писать. На то, чтобы изложить всё, что я хотел рассказать, пришлось извести два листа бумаги, зато я, кажется, ничего не упустил. Закончив, зажёг свечу, нагрел сургуч и запечатал письмо личной печатью.

Вот теперь готово. Можно идти.

Саблю к поясу я всё же пристегнул — без неё дворянину в городе появляться было бы попросту неприлично, да и спокойнее с ней. Терцероль привычно лёг в карман — с ним я не расставался уже давно, и без этой тяжести в жилетном кармане я чувствовал бы себя голым. Мизерикордия тоже привычно отправилась в сапог.

Я бросил на себя взгляд в зеркало и, удовлетворившись увиденным, вышел из комнаты.

В общей зале шумели ватажники, кто-то уже заказывал вина, и шум этот был мне только на руку. К своему удивлению, чуть в стороне я увидел Петри. Приведший себя с дороги в порядок сету сидел у стойки и о чём-то мило общался с помощницей хозяина — дородной девахой, чьи прелести едва сдерживал вырез платья.

Не знаю уж, чего он там ей говорил, но слушала она его с приоткрытым ртом. Я лишь усмехнулся. Ох и Петри, ох и ходок! А так ведь и не скажешь! Готов спорить на пять золотых, что сегодня ночью спальня моего денщика опять будет пустовать…

Спустившись по лестнице, я юркнул в тень и покинул постоялый двор через чёрный ход. Мимо кухни, откуда тянуло жареным луком и хлебным духом, мимо служанки, удивлённо посмотревшей на меня, вышел во двор, а оттуда — в переулок, тесный и кривой, пропахший помоями и свежей соломой.

Вечерело. Тени от домов вытянулись через всю улицу, кое-где в окнах уже зажигали лучины, где-то неподалёку звонко переругивались две бабы, не поделившие место у колодца. Я шёл быстрым шагом, держась ближе к домам, минуя торговые ряды, уже закрывавшиеся на ночь.

Вокруг меня гудела Старая Русса — чужая, незнакомая, дымная, и где-то в этом гомоне мне предстояло найти то, что я искал. Сабуров прав: места здесь были незнакомые, а народ ночами и впрямь мог попадаться разный. Так что лучше бы мне обернуться поскорее.

Я нащупал конверт за пазухой, проверил, легко ли выходит из ножен сабля, и зашагал вперёд, стараясь держаться подальше от любопытных глаз.

Прежде чем свернуть в нужную сторону, я ещё с четверть часа кружил по городу без всякой видимой цели — заглядывал в лавки, делая вид, что разглядываю выставленный товар, останавливался у колодцев, будто бы переводя дух, дважды менял направление безо всякой на то причины.

Один раз даже завернул в проулок, который никуда не вёл, постоял там с полминуты, прислушиваясь к шагам за спиной, и, не услышав ничего подозрительного, вышел обратно тем же путём. Не то чтобы я всерьёз опасался слежки — кому в новом, незнакомом городе, в котором я оказался впервые, за мной следить?

Тем не менее я решил перестраховаться. Не нужно никому знать, куда я собираюсь. Зачем мне в ватаге лишние подозрения?

Город к этому часу понемногу затихал. Лавки закрывались одна за другой, хозяева убирали товар с улицы, кое-где уже зажигали фонари у крылец, и редкие прохожие, попадавшиеся мне навстречу, спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания — обычный дворянин в партикулярном платье вызывал здесь не больше любопытства, чем ещё одна телега на мостовой.

Убедившись, что ни одна тень не повторяет мой маршрут слишком уж старательно, я, наконец, позволил себе свернуть к каменной церкви, которую заметил ещё по дороге от постоялого двора.

Вблизи она оказалась внушительнее, чем издали, — высокие своды, потемневшие от времени купола, массивная дубовая дверь, окованная железом. Я толкнул её, и она поддалась неожиданно легко, без скрипа, словно петли смазывали регулярно и тщательно.

Внутри пахло воском и ладаном, горело несколько свечей у образов и было совершенно пусто — ни прихожан, ни службы в этот час. У дальней стены сидел служка — молодой, тощий, в скромной чёрной рясе, — и при моём появлении поднял голову с привычной, дежурной полуулыбкой человека, готового указать дорогу или ответить на вопрос о расписании служб.

Я подошёл, не говоря ни слова, достал из сапога мизерикордию и показал ему.

Служка несколько мгновений просто смотрел на клинок, будто не вполне веря собственным глазам, потом перевёл взгляд на моё лицо. Дежурная улыбка слетела с него мгновенно.

Он переменился в лице так быстро, что я невольно подивился — глаза расширились, кадык дёрнулся, и благодушно-сонный вид слетел с него, словно кто-то дёрнул парня за шиворот.

— Подождите здесь, — произнёс он, и голос у него тоже изменился — стал тише и одновременно твёрже. — Я сейчас вернусь.

Он почти бегом скрылся за неприметной дверцей сбоку от алтаря, и я остался один в гулкой пустой церкви, разглядывая лики на потемневших образах и размышляя, правильно ли я поступаю, или не очень…

Где-то за алтарём приглушённо хлопнула дверь, потом другая, послышались торопливые шаги, чей-то тихий голос — слов было не разобрать, но интонация выдавала спешку. Я терпеливо ждал, разглядывая закопчённые лики святых, и думал о том, что, должно быть, не каждый день к местному служке является посетитель с подобным знаком за пазухой.