Ерофеич почесал бороду и кивнул. В голове у него будто счёты костяшками защёлкали. Что-что, а выгоду Ерофеич понимать умел. И считал, вопреки всему, не хуже какого-нибудь порховского приказчика.

— Да, барин, — сказал он наконец. — Тогда тут я вас от поездки отговаривать не стану. Дело вы задумали нам всем полезное. Если получится — заживёт деревня… Ох, заживёт…

Я улыбнулся ещё шире.

— Отож. Но то дело дальнее. Ты-то кумекай, но и о насущном не забывай. Сейчас все силы бросайте на жильё. Лес, стройка… Но и о караулах тоже не забывайте. А ещё людей отдельно выдели — и начинайте пахать. Я, вон пару, лошадёнок в Порхове купил. Не бог весть что, но в плуге ходить сгодятся. А ещё надо огородами заняться. Пока сделайте один, общий, чтобы народу меньше отрывать и чтоб работали все по очереди. Видел, я из Порхова посадочный материал привёз?

Ерофеич замялся и принялся крутить шапку в руках.

— Ну, чего ты? — поторопил я.

— Да я хотел просить, барин, чтоб вы репы на посадку привезли, да забыл. Думал, вы догадаетесь… А вы, уж простите, непонятно что привезли. Несколько мешков, и что с этим делать — ума не приложу…

Я усмехнулся.

— Это, Ерофеич, не «непонятно что». Это последний писк петербургской застольной моды. Это картофель, башка твоя соломенная! Подземный хлеб!

— Чёртово яблоко, что ли? — Ерофеич посмотрел на меня уже не с нескрываемым скептицизмом, а с суеверным ужасом.

— Сам ты яблоко. Картофель! Сажать несложно, ухаживать — тоже, урожай даёт хороший, и с едой с ним зимой куда лучше, чем с репой. Жарить можно, варить, тушить, в похлёбку, с мясом, без мяса — что хочешь делай. Попомни мои слова: будешь ещё за обе щёки уплетать и спасибо скажешь.

— Ну не знаю, барин… — Ерофеича моя проповедь явно не убедила. — Новая мода ента ваша… Кар-то-шка… — протянул он. — Да у нас её никто и сажать-то не умеет… Енто ж учить людей надо, растолковать, чего да как…

— Да что там её сажать? Проще пареной репы, — отмахнулся я. — Длинные грядки, в каждую лунку зарываешь пару-тройку картофелин… Там и бабы с детьми справятся. Так что их туда и отряжай, потому как сажать уже пора, чтоб к концу лета или началу осени урожай собрать. А там… Ух, Ерофеич, поверь, с картошкой мы не пропадём.

Ерофеич задумчиво почесал нос и неуверенно кивнул.

— А как с варницей быть, барин? — встрепенулся он, вспомнив, о чём хотел спросить.

— Варницу мы пока отложим, — уверенно сказал я. — Восстанавливать её мы будем обязательно, Я и с исправником кое о чём договорился. Но это — позже. Сначала нужно людей всех расселить. А то живём… Семеро по лавкам… В общем, занимайся. Да! И кликни Петри. Скажи ему, чтоб со мной собирался. Через час выезжаем.

Ерофеич вскочил и всплеснул руками.

— Так вы что ж это, барин? Прямо сейчас уезжаете? В разведку-то?

Я качнул головой.

— Нет. В разведку — завтра или послезавтра, как Сабуров заявится. Но сегодня мне тоже уехать надо. Но не переживай, к вечеру вернёмся.

— Да куда ж это вы всё время, барин?

Меня эти причитания уже порядком начали раздражать, и я едва сдержался, чтоб не рявкнуть на Ерофеича.

— По делам, Ерофеич. По делам.

— Эх, барин, — Ерофеич вздохнул и поднялся, — не жалеете вы себя совсем… Ну хоть не одни едете, и то хорошо. Не извольте беспокоиться — всё здесь справим.

— Уж надеюсь, — сказал я.

Ерофеич поклонился и ушёл. А я ещё посидел, отхлебнул остывшего цикория и принялся собираться в дорогу.

Нет ничего хуже незаконченных дел и не отданных долгов. А некоторые долги нужно отдавать сразу. Пока они не напомнили о себе в самый неподходящий момент.

И тот долг, с которым я собирался разобраться сейчас, был именно из таких.

Как ни торопился я со сборами, но за ворота нам удалось выехать только около полудня.

Дозорный на вышечке проводил нас взглядом и что-то крикнул Деду Игнату, который торчал у ворот и, кажется, считал своим долгом лично проверять каждого входящего и выходящего. Дед Игнат посмотрел на нас, буркнул нечто одобрительное — мол, вот же придумали, шастать, нет бы в деревне сидеть, — и махнул рукой: мол, проезжайте.

Я ехал первым. Новый плащ сидел ладно — кожа уже немного обмялась и перестала поскрипывать при каждом движении. Лепажи привычно лежали в кобурах на бёдрах, терцероль приятно оттягивал нагрудный карман, а за спиной висела новая, но уже опробованная в деле двустволка. Шляпа-боливар бросала приятную тень на лицо, прикрывая от солнца, и было мне так хорошо и привычно, словно я так и ходил всю жизнь. Надо будет Сабурову хоть спасибо сказать, что ли…

Петри ехал за мной на своей смирной кобылке, которая, впрочем, за последние дни слегка ожила — то ли отъелась, то ли просто привыкла. Одет он был по-охотничьему, в свой обычный потёртый кафтан, перетянутый кушаком, за спиной висела фузея. А вот к седлу в длинном кожаном чехле были приторочены лук и колчан со стрелами.

Я покосился на лук и поморщился, но промолчал.

Глупо лишать охотника привычного оружия только потому, что считаешь его устаревшим. Я слишком хорошо помнил, как Петри обращался с луком, и запрещать брать его с собой было бы непростительным идиотизмом. Фузея — дело хорошее, но когда против тебя такой лучник, как Петри, я бы задумался, на кого поставить. В общем, пусть таскает, что хочет, лишь бы толк был.

Некоторое время мы ехали молча. По сторонам от дороги ласково шумел майский лес. Деревья ещё не до конца оделись листвой, солнце пробивалось сквозь ветки и ложилось на дорогу пятнами. Буян шёл ровно и ходко — нести на себе всадника моему боевому коньку было приятнее и привычнее, чем уныло стоять на конюшне в компании беспородных деревенских кобыл.

— Барин, — подал голос Петри, когда мы миновали развилку и свернули на южную дорогу. — Позвольте полюбопытствовать, куда путь держим? Ерофеич сказал только, что нужно ехать и к вечеру обернёмся, а куда — не сказал.

— Он и не знает, — хмыкнул я. — Едем мы, можно сказать, в гости. Есть у нас сосед один, Козодоевым кличут, Михаилом Васильичем. Слышал, может?

— Слышал, — спокойно отозвался Петри. — Мужики поминали. По-разному… — он сделал многозначительную паузу.

— Вот именно, что по-разному. Очень неоднозначный, стало быть, человечек. У меня перед ним должок образовался, надо бы вернуть. И чем скорее — тем лучше. А то не из тех он людей, перед которыми в долгу стоит ходить.

Я сказал это с таким выражением лица, что Петри посмотрел на меня внимательнее обычного. Помолчал немного, потом коротко спросил:

— Мы ждём неприятностей?

Я пожал плечами.

— Вообще — нет. Козодоев — человек расчётливый, в открытую пакостить не станет. Но ты, как с лошадьми останешься, от них не отходи. Мало ли что…

Не то чтобы я думал, что Козодоев устроит какие-то козни. Но доверять людям я в последнее время разучился. Так жить спокойнее. Когда от каждого ждёшь подвоха, не пропустишь его от того, кто и правда злое задумал.

Да и история с лицензией на порох не добавляла доверия. В общем, я нынче был склонен готовиться к самому плохому исходу в любой ситуации, и, думается мне — не зря.

Петри серьёзно кивнул.

Ещё пару вёрст мы молчали, а потом я решился.

— Есть ещё кое-что. Завтра или послезавтра я собираюсь поехать в дальний дозор с Сабуровым. Охотник на нежить, отставной офицер, ты видел его. У него вольная ватага в найме, и я теперь в ней тоже вроде как состою. Поедешь со мной? Денщиком.

Петри повернулся ко мне.

— А почему вы спрашиваете, барин? — удивился он. — Я человек подневольный. Скажете — поеду. Не скажете — продолжу лес валить да брёвна таскать.

— Спрашиваю, потому что неволить тебя в этом деле я не хочу, — мягко ответил я. — Мне нужен не столько денщик — хотя он тоже нужен, скрывать не буду, — сколько человек, на которого я могу рассчитывать. Который в случае чего прикроет и язык за зубами удержит. А если человека тащить против воли, толку от него не будет. Будет он только кручиниться, на судьбу жаловаться и работу из-под палки делать. А мне таких не надо, особенно в дозоре.