Петри помолчал, потом негромко хмыкнул.

— Нравится мне ваш подход, барин. И вы тоже нравитесь, скрывать не буду. Поеду с вами. Всё лучше, чем брёвна таскать. Я ж охотник, моё дело — в лесу пропадать да дичь выслеживать, а не плотником работать. Ну а здесь, — он чуть усмехнулся, — тоже дичь. Только мёртвая.

— Верно, — улыбнулся я.

— Ну, тем интереснее.

Я невольно хмыкнул. «Интереснее», ну-ну. Можно и так сказать, правда, это «интереснее» подразумевает вероятность быть сожранным, укушенным, разорванным или затоптанным… Но, кажется, Петри очень не хватает острых ощущений в деревне. Что ж. Дальний рейд должен обеспечить их. С лихвою.

— Ну, тогда как вернёмся — собирайся, — кивнул я. — Срок похода — недели две, может, и все три. Если чего не хватает, говори, не стесняйся.

— Да мне собраться — только подпоясаться, — Петри ухмыльнулся. — Меня так-то ничего и не держит. Ни жены, ни семьи… Надо будет — и на месяц можно.

Он задумался.

— А что до того, чего нужно… Для фузеи нужен порох, пули, капсюли. Сам-то я больше с луком, по старинке, мне с ним привычнее. А всё остальное в лесу добуду.

— Сделаем, — отозвался я. — А теперь давай-ка ускоримся, Петри. Очень хочется засветло обернуться.

Петри тронул кобылу, и та — впервые на моей памяти — прибавила шагу без длительных уговоров. Видимо, почуяла, что впереди не привычная тоска, а что-то поинтереснее.

С момента моего прошлого визита Язвищи не изменились. Тот же частокол из свежего леса, сторожевые вышечки, а за ними вились дымком и крыши большой деревни. Правда, сейчас вид Козодоевского имения уже не навевал на меня такую тоску. Ничего. Дайте срок — и Малое Днище не хуже будет. А то и лучше. Я уж постараюсь.

С вышечки нас окликнули, едва мы подъехали к воротам.

— Стой! Кто такие?

Бородатый мужик с мушкетом настороженно смотрел на нас сверху. Оно и понятно: двое верховых весьма странного вида. Один — в кожаном плаще и в шляпе, да до зубов вооружённый. Другой — и вовсе полуверец-сету с луком у седла. Не самая привычная картина для здешних мест.

— Помещик Дубравин к хозяину, — сказал я, задрав голову. — Из Малого Днища. Открывай.

Мужик всмотрелся, пожевал губами и крикнул вниз — то ли узнал, то ли решил, что лучше не связываться. Створки заскрипели и медленно поехали в стороны.

— Погодите здесь, барин, — мужик перегнулся через край. — Сейчас мальца к хозяину пошлю, доложить…

— Некогда мне ждать, — я тронул Буяна. — Дорогу знаю. Хочешь предупредить хозяина — пусть малец бежит быстрее.

Мужик окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на кобурах и двустволке, — и спорить не решился. Какой-то босоногий мальчишка сорвался с места и помчался к барскому дому так, что только пятки засверкали.

Мы с Петри поехали, не торопясь. Если в прошлый раз деревня Козодоева казалась мне каким-то недостижимым идеалом, то сейчас я смотрел на неё иначе. Да, чище и крепче моего Днища, но в целом — тот же уклад: бабы у колодца, мужики на дворах, куры, свиньи, запах навоза и свежей стружки. Ничего нового. На нас оглядывались, но без страха — козодоевские крестьяне были сыты и привычны к гостям.

У каменного забора барского дома мы спешились. Тут же подскочил конюх — ловкий, расторопный, в чистой рубахе, — и принял поводья. Я повернулся к Петри.

— Жди здесь. От лошадей не отходи.

Петри кивнул, поправил фузею за спиной и двинулся за конюхом. Я же сбил пыль с плаща, подоткнул шляпу и знакомой дорогой, среди скульптур и газонов, направился к крыльцу хозяйского дома.

Козодоев встречал меня на верхней ступеньке, и вид у него был — само радушие. Широкая улыбка, руки раскинуты в стороны, глаза приветливо щурятся… Глаза его, впрочем, как всегда, не улыбались — но к этому я привык. А теперь ещё и понимал, что именно плещется на их дне. Алчность. Жадность. Коварство…

— Александр Алексеевич! — голос помещика аж загудел, как из бочки. — Вот уж кого не ожидал увидеть! А мы тут как раз чай сели пить. Присоединитесь?

Он спустился на ступеньку, оглядел меня и крякнул.

— Ух, вот это у вас видок! Прямо не узнать! Неужто Сабуров вас затащил в ряды своих головорезов? Или решили на большую дорогу податься?

Последнее было подано с улыбкой, как шутка. Я улыбнулся, но шутка мне не понравилась. Козодоев, кажется, это прочувствовал и моментально сменил тему.

— Да что же мы стоим, Александр Алексеевич? Пойдёмте, пойдёмте! Ох, как Варенька обрадуется! Всё время о вас вспоминает, не поверите!

— Вы уж извините, Михаил Васильевич, — я снял шляпу и шагнул через порог, — да только некогда мне чаи гонять. Я к вам на минутку буквально, по делу. Уделите?

Козодоев смерил меня цепким взглядом. Улыбка не исчезла, но будто подёрнулась инеем — чуть застыла и потускнела.

— Ну, ежели по делу, — он пожал плечами и повернулся к двери, — тогда извольте в кабинет. Дела, как вы помните, я веду там.

Мы вошли в дом, прошли через знакомый коридор и вошли в столовую.

За столом, заставленным чашками, вазочками с вареньем и блюдцами с печеньем, сидела Варенька. Светлые волосы барышни были распущены по плечам, одета она была в простое домашнее платье, а на губах блуждала рассеянная улыбка. Рядом суетилась служанка в накрахмаленном переднике, подливая чай.

А напротив Вареньки, в кресле с чашкой в руке и видом, будто он здесь самый желанный гость, сидел молодой Краснов.

Вот это встреча!

Краснов заметил меня и едва не поперхнулся чаем. Чашка, сжимаемая тонкими пальцами, дрогнула, и я увидел, как на лице его последовательно меняют друг друга узнавание, ужас и мучительное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Щёки молодого человека, оправдывая фамилию, залились густой краской. Он дёрнулся — не то чтобы вскочить, не то чтобы нырнуть под стол — и замер в каком-то промежуточном положении, вцепившись свободной рукой в подлокотник.

Варенька подняла голову — и расцвела.

— Ооо, Александр Алексеевич! — девица привстала, и глаза её заблестели. — Я вас так сразу и не узнала! Вот это вид у вас! А вам очень идёт… Вы такой… — она запнулась, подбирая слово, и закончила едва ли не с придыханием: — Опасный!

— Только для тех, кто не входит в круг моих близких знакомых, Варвара Михайловна, — я улыбнулся ей, но взгляд мой был направлен на Краснова. — Ну, скажем, для тех, кто, не уследив за языком своим поганым и получив по заслугам, с папенькой за ручку к исправнику бежит жаловаться. Для таких — да, пожалуй, опасный. Для всех остальных — совершенно безобиден, — я улыбнулся, но в улыбке моей сквозил холод.

Варенька прыснула, прикрыв рот ладонью, а Краснов побагровел так, что я испугался, не хватит ли его удар. Рот его открылся и снова закрылся, как в пантомиме, но что-либо ответить он не осмелился. Трезвый Краснов был куда тише пьяного. Должен сказать, что таким он мне нравился куда больше — если слово «нравился» вообще было применимо к этому человеку.

Козодоев, стоявший в дверях, перевёл взгляд с меня на Краснова — и чуть приподнял бровь. Видимо, об инциденте с исправником он был не в курсе и сейчас занёс его в свой мысленный гроссбух.

— А вы к нам надолго, Александр Алексеевич? — Варенька смотрела на меня, и в голосе её прорезалась та хрипотца, от которой у меня в прошлый раз что-то дёрнулось в груди. Да и в этот, чего врать, тоже. — Составите компанию? Чайку? Или, быть может, чего покрепче?

— Варвара Михайловна, не рвите мне сердце, — я приложил руку к груди. — С вами бы я и чайку, и чего покрепче…

Краснов на этих словах побагровел, но не издал ни звука — как монах, давший обет молчания.

— … но, к сожалению, меня к вам привели дела. И времени у меня нет абсолютно, нижайше прошу извинить.

— Жаль, — сказала Варенька, и я готов был поклясться, что она это сказала искренне.

— Пойдёмте же, Александр Алексеевич, — Козодоев чуть повысил голос, стараясь скрыть нетерпение. — Мне не терпится услышать, что у вас за дело такое, ради которого вы готовы манкировать компанией Варвары Михайловны.