— Есть у меня ещё одно дело к тебе, Антон Владимирович.

Тот отхлебнул коньяку и посмотрел на меня поверх пенсне.

— Я весь внимание.

— Я тут селитряный заводик восстанавливаю понемногу. Планирую порох варить. Уголь да селитру добыть не проблема, а вот с серой у меня затык. Нашёл, так сказать, одного поставщика, но работать с ним в будущем мне, боюсь, будет невыгодно. Нет ли у тебя купцов знакомых, или, может, серу у уезда можно купить?

Щукин медленно поставил стакан на стол, протёр пенсне его полой сюртука, надел обратно и посмотрел на меня, как на идиота.

— Александр Алексеевич, — вкрадчиво начал он, и в голосе его зазвучали те самые не понравившиеся при первом знакомстве нотки. — Ты это серьёзно?

— А что такого? — я с недоумением посмотрел на него.

— А то, что производство и продажа пороха с самого начала мертвяцкого мора — исключительно государственная прерогатива. В исключительных — подчёркиваю, исключительных случаях для производства пороха требуется покупать лицензию. И стоить она будет столько, что с десяток твоих Днищ купить можно. А то и два десятка.

Я удивлённо посмотрел на него.

— А за производство и торговлю без лицензии, — продолжал Щукин, — десять лет каторги. Это закон, Дубравин, жёсткий, и никаких исключений не предполагающий.

Я замер. Как интересно… Что ж, это многое объясняло. И взлетевшие цены, и табличку в лавке оружейника, на которой значилось, что «пороха нет»…

Если вдуматься, я и сам мог бы догадаться. Селитряный заводик — дело нехитрое, однако, несмотря на то, что каждый помещик спит и видит, как бы вооружить своих мужиков, порох никто не варит. Государственная монополия, стало быть, о как. И десять лет каторги…

Настроение моё сильно испортилось.

— В общем, так, Дубравин, — Щукин допил коньяк и поставил стакан на стол. — Если ты там у себя для собственных нужд что-то организовать собираешься — я ничего не слышал и ничего не знаю. Хотя я настоятельно не рекомендую. Понял?

— Понял, — угрюмо кивнул я.

— Но! Если собираешься что-то серьёзное на продажу затевать — лучше сразу забудь. Потому как тогда мне придётся к тебе приехать, арестовать, в кандалы заковать и на суд отправить. И тут уж извини, приятели — не приятели, знакомцы — не знакомцы… Никакого значения иметь не будет.

Он говорил это спокойно, без нажима, просто констатируя факт. И именно от этого спокойствия по спине пробежал холодок. В том, что исправник поступит именно так, я даже не сомневался.

— А вот селитру, — Щукин чуть смягчился, — у тебя я бы приобретал. С удовольствием. Этого добра нам не хватает, мало кто за вонючее дело берётся. Как будет — привози. Куплю или на порох выменяю, мне без разницы. Всё по закону, чин чинарём. Лады?

— Лады, — сказал я.

Мы пожали руки. Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и остановился на крыльце, глядя на народ, спешащий разойтись по домам до захода солнца.

Десять лет каторги за торговлю порохом, значит. И готов биться об заклад, Козодоев это знал. Не мог не знать. Крупный помещик, три сотни душ, связи с уездным предводителем дворянства, долговая тетрадь в кабинете с полусотней фамилий — и он не знал, что на порох нужна государственная лицензия? Он, которому в уезде каждая собака денег должна, — и не знал?

Знал. Разумеется, знал.

И когда наивный ссыльный дворянчик приехал к нему за серой, Козодоев уже всё просчитал. И что денег у меня нет, и что просить серу я буду в долг, и что взамен предложу долю от продажи пороха…

И что, когда заводик заработает и порох пойдёт, наивный ссыльный дворянчик уедет на каторгу. А он… Хм. Не знаю. Купит Днище по дешёвке, вместе с заводиком. Или вообще оформит на себя через Калинина, как я оформил выморочных крестьян.

Вот же гнида!

Вот теперь слова всех, кто говорил мне, что с Козодоевым нельзя вести дел, зазвучали совсем иначе. Я бы не удивился даже если б узнал, что Козодоев сам намеревался меня сдать властям. Видать, помещику очень нужен мой заводик. Но зачем?

Я стоял на крыльце, мысленно проматывая весь тот разговор в козодоевском кабинете — с сигарами и округлыми фразами про «взаимную выгоду». И с каждым оборотом злость во мне поднималась ещё на вершок.

Ладно, главное, что не успел вляпаться. А дальше разберёмся. Мои мечты о собственном порохе разбились о реальность, но то, что я договорился продавать селитру Щукину — уже хорошо. Ну и то, что её можно будет на порох менять, тоже отлично, без оружия деревня не останется. А что до Козодоева…

Что до Козодоева — это разговор отдельный. Но — не сегодняшний.

Я сплюнул в пыль, поправил дорожную шляпу и отправился обратно в «Шелонь».

Ещё выходя от исправника, я решил, что к отцу Евстахию пойду уже завтра. Не то, чтобы я так сильно хотел оттянуть этот визит, хотя спорить не буду, такой мотив у меня тоже был, — просто на улице уже смеркалось, и заниматься делами в такое время можно, только если они невероятно срочные.

Но, как бы мне ни хотелось поскорее получить на руки обещанные сто рублей, я решил, что это может подождать до завтра. Поэтому я двинулся в «Шелонь», чтобы немного привести себя в порядок с дороги и переодеться: на вечер у меня имелись планы.

Вернувшись на постоялый двор, я поднялся к себе, умылся и переоделся из дорожного. Сунул в карман терцероль, немного подумал и пристегнул кобуры. Как выяснилось, здесь уже никого этим не удивишь, а если кто ещё и не в курсе — это будет прекрасным поводом представить собственную продукцию. Пристегнув к поясу саблю, я спустился в трактир…

И замер на нижней ступеньке.

Петри сидел за угловым столиком с кружкой пива, и лицо у него было такое, какого я за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

На обычно настороженном и сосредоточенном лице егеря блуждало размягчённое и благостное выражение. Удивительно. Впрочем, причина того стала понятна, едва я проследил своим взглядом за взглядом Петри. Ага. Ну, в целом, ничего удивительного.

Напротив Петри, навалившись на стол локтями и наклонившись вперёд, так, что сарафан больше открывал, чем прятал, расположилась Алёна. Хозяйская дочка была румяна, русая чёлка свесилась на лоб, и глядела она на Петри таким взглядом, при котором у мужчин обыкновенно отказывает голова и начинает работать всё остальное. А выдающиеся, прости господи, достоинства Алёнины были выставлены напоказ настолько откровенно, что я невольно отвёл глаза. Хоть и не очень хотелось.

Петри что-то шептал девушке, наклонившись через стол, и Алёна вся подалась к нему, порозовев до ушей, губы приоткрылись, и вид у неё был такой, будто ей только что пообещали луну с неба, и она уже прикидывала, куда её повесить.

Ну, дела… Вот тебе и чудь-молчун, за всю дорогу сказавший и двадцати слов. И ведь приехали только утром! Талант, ничего не скажешь.

Петри заметил меня и дёрнулся, едва не уронив кружку с пивом. Я усмехнулся и махнул рукой — отдыхай, мол, заслужил. И, не удержавшись, подмигнул.

Петри покраснел, Алёна тоже залилась краской, но позу менять не стала, и даже, кажется, вызывающе повела плечом. М-да, бойкая девица. Ох и натерпится с ней батюшка-трактирщик, если уже не натерпелся! Усмехнувшись, я вышел на улицу, оставив голубков наедине. У каждого свои дела.

И мои вели меня в «Три щуки».

В «Трёх щуках» было шумно, людно и пахло жареной рыбой. Народу, как обычно, набилось полный зал, половые шныряли между лавками с подносами и кувшинами, сбиваясь с ног и торопясь всех обслужить. На первый взгляд, мест не было, но это только на первый.

Сабурова я услышал раньше, чем увидел. Голос у Дмитрия Александровича был такой, что в бою, наверное, можно было обходиться и без горна, — и сейчас этот голос перекрывал весь трактирный гомон разом.

— Дубравин! — по своему обыкновению заорал на весь трактир Сабуров, грохнув ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки и тарелка с раками, и привстал, раскинув руки. — Я уж думал, и не явишься!