Никаких следов того, что отряд готовился к обороне, я не заметил — ни рва, ни вала, ни хотя бы наспех составленных телег кольцом, как делают, завидев опасность. Лагерь стоял открыто, буднично, как стоит отряд, переночевавший в пути и собирающийся утром двигаться дальше.

Похоже, удар застал их врасплох — глубокой ночью или на рассвете, когда большая часть людей спала, а часовые, надо думать, попросту не успели поднять тревогу вовремя.

Петри тем временем отошёл к перевёрнутой телеге, присел, что-то выудил из-под обломков и протянул Сабурову, не говоря ни слова. Тот развернул находку — рваный, потемневший от грязи мундир, с остатками шитья на воротнике, — повертел его в руках, всмотрелся в то немногое, что осталось от отличительных знаков, и тихо выругался.

— Стрельцы, — сказал он наконец. — Из Старой Руссы, если я ещё в этом что-то понимаю.

— Старой Руссы? — переспросил я. — Откуда бы им здесь взяться? Да ещё в таком количестве?

— Вот именно. — Сабуров отбросил мундир обратно в траву. — Что они тут забыли, в этой чащобе, за столько вёрст от своих — ума не приложу.

— Может, перебрасывали куда? — предположил я. — Гарнизон менять, подкрепление вести…

— Может, — Сабуров пожал плечами, явно не слишком убеждённый этой версией. — В лесу лешего сменить шли. Ты, Дубравин, видел, чтоб наш исправник горел желанием экспедиции за стены гонять? Вояки сидят и не отсвечивают. Только мы по лесам болтаемся. Не думаю, что в Руссе как-то иначе дела обстоят…

Я молчал, но мысли уже выстраивались сами собой, одна за другой, складываясь в неприятную, но довольно ясную картину.

Среди тех мертвецов, что штурмовали частокол Малого Днища, попадались бывшие солдаты — я помнил это совершенно отчётливо. Помнил выцветшие остатки мундиров среди прочей нежити, помнил, как удивлялся тогда, откуда в рядах орды взялись солдаты. Теперь, кажется, ответ нашёлся сам собой. И он не радовал.

Орда сожрала лагерь в лесу — целиком, без остатка, превратив два десятка живых солдат в два десятка новых мертвецов, — и только после этого, уже пополнившись, покатилась дальше, на Валуйки, а оттуда направилась дальше, пока не нашла свою окончательную смерть под нашим частоколом.

— Значит, сперва солдат, — проговорил я вслух, — а уже потом Валуйки.

— Похоже на то, — кивнул Сабуров, и в голосе его не было ничего, кроме мрачного согласия с очевидным.

Петри тем временем снова двигался вдоль края просеки, разглядывая землю с прежним внимательным спокойствием, и через несколько шагов остановился, присев на корточки у самой опушки.

— Здесь, — позвал он.

Мы подошли. Конский след выходил из леса совсем рядом со следом орды, пересекал просеку наискосок и снова уходил в чащу, теперь уже в другом направлении.

— Прошли в тот же день, когда разорили лагерь, — констатировал Петри.

— Интересно… — пробормотал Сабуров, задумчиво подкручивая ус. — Опять они. Что ж это за молодчики шли за ордой, буквально наступая ей на пятки?

— Может, это тоже ватага? — высказал я, наконец, предположение, которое давно крутилось в голове. — Охотники на мертвяков…

— Ага, — с готовностью кивнул Сабуров. — Вшестером шли за ордой и выжидали момент, чтоб, значит, ка-а-ак напасть на неё! И всем — головы с плеч! Нет, Дубравин. Никакой здравомыслящий охотник не таскался бы за ордой, как обоз за ватагой. Если бы это были охотники, то про орду мы бы узнали гораздо раньше, чем к тебе пришли твои беженцы. Тут что-то другое. Что — не имею понятия. Но очень хочу узнать.

Он постоял немного, разглядывая след, потом поднял голову и посмотрел на лес, куда тот уводил.

— Ну что ж. Идём дальше. Раз уж выяснять, так до конца. Посмотрим, откуда пришли эти ребятки…

Мы с Петри лишь переглянулись, и я машинально поправил висевшую на плече двустволку. Меня тоже разбирало любопытство, мне тоже было интересно, кто это такие и откуда они взялись…

Вот только я очень сильно сомневался, что ответы мне понравятся.

Мы продолжали идти по следу, и чем дальше он нас вёл, тем меньше мне нравилось то, куда мы забираемся.

От Валуек, прикинул я, мы отошли уже вёрст на пять, а то и больше — лес давно перестал быть редким и светлым березняком, через который мы шли утром, а превратился в настоящую чащобу.

Ели стояли стеной, плотно, корни выпирали из земли, и солнце, пробиваясь сквозь кроны, давало не свет, а скорее намёк на него — зеленоватый, дрожащий, обманчивый. Тропа, по которой мы шли, то и дело терялась в зарослях папоротника, а Петри то и дело приходилось останавливаться, кружить и искать след заново.

Разговаривать никому не хотелось. Шли молча, экономя дыхание — подъёмы здесь чередовались со спусками, овраги попадались один за другим, и каждый приходилось обходить — что всё равно было лучше, чем штурмовать их напролом, цепляясь за корни и проклиная всё на свете.

Один раз Сабуров скомандовал короткий привал — десять минут, не больше, просто чтобы перевести дух и сжевать по куску лепёшки с вяленым мясом, не разводя костра и не снимая поклажи. Потом двинулись дальше.

Никто не жаловался, но я видел, как осунулись лица, как тяжелее обычного шаркали по земле сапоги, и понимал, что усталость накапливалась у всех, а не только у меня.

Петри по-прежнему вёл уверенно, останавливаясь всё реже — то ли след становился отчётливее, то ли охотник просто притёрся к нему, привыкнув читать те же шесть пар подков на любой почве, какая бы ни попадалась. Я следил за ним, и мне казалось, что чем дальше мы заходили, тем меньше времени Петри тратил на раздумья, — словно след сам вёл его, не давая сбиться.

Один раз пришлось настороженно замереть — впереди, между деревьями, мелькнуло что-то серое, и я уже потянулся к двустволке. Но это оказался обычный волк, не мертвяк, метнувшийся прочь при виде такой компании. Живой зверь в этих местах выглядел почти диковинкой — я успел отвыкнуть от мысли, что лес может населять что-то, кроме нежити.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в неприятный ржавый цвет, я готов был признать, что мы забрались туда, куда забираться явно не следовало.

Лес неожиданно стал редеть. Сперва я решил, что это просто очередная прогалина, каких мы уже видели с десяток за день. Но потом сквозь поредевшие стволы проступили очертания, которые ни с чем не спутаешь.

Покосившиеся срубы, чёрные проплешины на месте крыш, завалившийся, потемневший от времени и дождей плетень, тянущийся вдоль того, что когда-то было деревенской улицей…

— Стой, — негромко скомандовал Сабуров, и весь отряд замер, рассыпавшись по краю опушки.

Несколько минут мы просто стояли и смотрели.

Деревня — небольшая, дворов на двадцать, не больше — была мертва давно. Она погибла не вчера, не неделю и даже не месяц назад. Пожарища успели зарасти, сквозь чёрные головешки и обугленные брёвна уже пробивалась трава.

Срубы почернели и осели, но ещё не превратились в труху — дерево было обугленным, но крепким, ещё держало форму, и по этому я мог прикинуть, что разорили это место не годы, а от силы месяца три-четыре назад. Раньше Валуек, заметно раньше. Но не настолько, чтобы время успело стереть подробности.

Самым странным было не разорение само по себе — мало ли я видел разорённых деревень за последние месяцы, — а то, насколько нетронутым оставалось всё после.

Никто не приходил сюда. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. Ни свежих троп, протоптанных мародёрами или уцелевшими родичами, ни следов того, что кто-то приходил хоронить погибших или хотя бы разобрать завалы в поисках уцелевшего добра.

Брошенная утварь так и валялась там, где её оставили — расколотый горшок у одного из порогов, перевёрнутая телега посреди улицы, кадка для воды, давно пересохшая и растрескавшаяся на солнце… Даже тишина здесь звучала иначе. Не так, как в Валуйках- эхом недавней кровавой беды, нет. Она была здесь старая, устоявшаяся. Такая наступает, когда место окончательно вычеркнули из летописи живых и предпочли забыть.