Камень на груди начал теплеть, чего я не ощущал с того момента, как мы покинули Валуйки. На всякий случай, оглянувшись на Фрола, я потянулся Даром — но ничего не нащупал. Здесь не было ни живых, ни мёртвых.

Но отчего же при взгляде на пепелище мне стало так тревожно?

— Жуткое место, — пробормотал кто-то из ватажников за моей спиной, и я мысленно с ним согласился.

Мы осторожно двинулись вдоль улицы. Прошли мимо избы, что была покрепче остальных — видимо, дома старосты или зажиточного мужика. Тесовая крыша частично уцелела, но дверь висела на одной петле, раскрытая внутрь, и в темноте сеней было совершенно тихо. Ставни на окнах — там, где они вообще остались — были распахнуты или сорваны, и в провалах темнели пустые комнаты.

Петри отделился от группы и двинулся к дальнему краю деревни, где за покосившимся плетнём виднелся пустырь. Деревенское кладбище. Мы потянулись следом.

И там, у кладбищенской ограды, я понял, почему мне так отчаянно не хотелось сюда идти.

Могил было немного — десятка три, может, чуть больше, — но нетронутой не нашлось ни одной. Земля стояла вздыбленными буграми, кое-где провалилась внутрь, кресты были выворочены и брошены как попало, иные расколоты пополам. Тут и там виднелись прорехи в земле — узкие, тёмные, ведущие вниз, туда, где раньше покоились те, кому полагалось покоиться вечно.

— Твою мать, — не выдержал Сабуров. И я его хорошо понимал.

Если всё, с чем мы сталкивались до этого, было лишь следствием беды, мертвяцкой порчи, сравнимой с эпидемией, то сейчас мы столкнулись с тем, что её породило.

Некромантия.

Если порча передавалась, подобно болезни, через укус, кровь, слюну, то поднять мёртвых, коим давно положено покоиться в могиле, могли только те, кто эту порчу и создали. Только обладатели Дара — или проклятия, непонятно, как это называть — были на такое способны. И сейчас, кажется, я стал немного больше понимать, кем были те неизвестные, по чьим следам мы шли всё это время.

И что-то мне подсказывало, что эти ребята прошли по тёмной тропе намного дальше, чем следовало бы.

— Идём дальше, — мрачным голосом скомандовал Сабуров.

Судя по его лицу, он думал примерно о том же, о чём и я. Но, прежде чем выдвигать догадки, следовало осмотреть деревню полностью. А как раз впереди виднелось нечто интересное — и буквально смердящее тёмной силой. Как бы мне ни хотелось развернуться и просто уйти, осмотр следовало завершить.

Мы вышли на небольшую поляну посреди кладбища — ровную, расчищенную, будто кто-то нарочно выкорчевал здесь все кусты и молодую поросль. В центре поляны зиял остаток кострища — большой, гораздо больше обычного бивачного костра, с толстым слоем золы и обугленных головешек, успевших уже частично порасти травой по краям. Земля вокруг была вытоптана в широкий, почти правильный круг — будто кто-то долго и упорядоченно двигался вокруг костра, утаптывая землю до твёрдости камня.

Камень завибрировал.

Мы подошли ближе, Петри почти сунулся в круг, когда Сабуров вдруг поднял руку и почти выкрикнул команду:

— Стоять! Ни шагу дальше!

Петри замер с поднятой ногой, а потом аккуратно перенёс вес на другую и шагнул назад. Я присмотрелся.

Внутри круга через одинаковые промежутки были врыты столбы. На столбах болтались цепи. А в цепях…

— Люди, — процедил Фрол на вдохе, втягивая воздух. — Здесь были прикованы люди…

И ватажник был совершенно прав. Кое-где ещё остались фрагменты костей — плоть давно склевали вороны, или… Впрочем, про «или» думать мне не хотелось. Я пригляделся и сглотнул. От каждого столба к центру круга вёл вырытый в земле желобок. И даже сейчас, спустя столько времени, в этих желобках были видны тёмные пятна.

По желобкам текла кровь.

— Тёмный ритуал, — выдохнул Сабуров. — Никому не входить в круг! И вообще — отойдите, лучше, подальше…

Учитывая, что этим он лишь подтвердил мои мысли, легче от этих слов не стало. Некромантия. Чёрная сила. Твою ж мать…

До этого момента я воспринимал собственный Дар, как нечто странное, но несомненно полезное. Чувствовать мёртвых, уметь их сдерживать, отдавать им приказы — полезный навык в наше время.

Но только сейчас, глядя на место, где, возможно, ещё живых людей принесли в жертву, справляя тёмный ритуал, я, наконец, понял, о чём говорил призрак матери, предостерегая меня.

Чем дальше ты зайдёшь по тёмной тропе, тем сложнее будет с неё свернуть…

Те, кто сделали это, они не просто шли по тропе. Они радостно бежали по ней вприпрыжку. И вот он, результат. У меня перед глазами. Думая о том, кем надо быть, чтобы сознательно сотворить такое с людьми, даже у меня, прожжённого, как я считал, циника, голова шла кругом.

Эти существа — полагаю, они больше не были людьми. Ибо ни один человек не сможет сотворить такое по собственной воле. По крайней мере, я бы — не смог.

Сабуров долго молчал, обходя круг по широкой дуге и стараясь держаться от него подальше. Потом остановился рядом со мной, и лицо у него было таким, какого я прежде не видел — без обычной уверенной грубоватости, без привычной готовности немедленно действовать. Сабуров был… Напуган?

— Что думаешь? — посмотрел я на него.

— Думаю, что орда зародилась именно здесь, — мрачно произнёс Сабуров. — И не сама по себе. Её создали сознательно. И те, кто это сотворил, они знали, что делали. Такое, Дубравин, по наитию не делается. Фигура, жертвы… — Сабуров вздохнул. — От этого места буквально смердит чёрной магией.

— Но чего они добивались? — я ещё раз посмотрел на ритуальный круг.

— А ты ещё не понял? — Сабуров хмыкнул. — Здесь они создали водителя. Или придали ему сил. Не знаю. По ритуалам — это к церковникам. Но я готов спорить на собственную шляпу, что дело было именно так. Согнали людей из деревни, принесли их в жертву, напитали тварь силой, подчинили её себе — и вот она, орда. Тварь, которая водила орду — она не сама по себе так действовала.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на место ритуала и продолжил:

— Я ещё тогда подумал, что орда действует слишком разумно для мертвяков. Ею управляли, Дубравин. И сейчас я готов поставить своего лучшего коня против драного лаптя, что если поискать, то неподалёку от твоего Днища мы найдём точно такие же следы, по которым пришли сюда. Эти сволочи всё просчитали. Не предусмотрели только одного — что аккурат перед нападением орды в забытую богом деревеньку сошлют одного не в меру жизнелюбивого и продуманного дуэлянта. И если бы не ты…

Сабуров замолчал, но в продолжении нужды не было. Мысли уже выстраивались сами собой, складываясь в картину настолько неприятную, что мне хотелось бы её не складывать вовсе.

В варнице, когда я тянулся даром к тому существу, мне казалось, что я имею дело с чем-то вроде зверя — тупого, злого, безмозглого, но всё же действующего по своей собственной, пусть и извращённой, воле.

Однако всё, что им двигало, было не более, чем животными инстинктами: голод, ярость, что-то тёмное и первобытное. Когда же я пытался сломать волю водителя, пришедшего с ордой… Меня до сих пор передёргивало от ощущения чего-то чужого и чуждого на той стороне нити.

И теперь я понимал, кто это был.

Некромант.

Кто-то — человек, не зверь, не тварь — водил орду от селения к селению. Кормил её, растил, как растят стадо на убой, перегоняя с пастбища на пастбище. Эта безымянная деревня, где родилась орда, Валуйки, Михайлов Погост… А о скольких мы ещё не знали? Кто-то методично и последовательно кормил мертвяков людьми, чтобы пополнить и укрепить орду. И вёл её всё дальше. Пока на его пути не оказалось Малое Днище.

Не останови мы тогда орду у собственного частокола, она покатилась бы дальше, на Порхов. На уездный город с сотнями, тысячами жителей — и не спасли бы его ни стены, ни пушки, ни гарнизон. А что было бы потом? Куда орда двинулась бы следом?

От этой мысли у меня неприятно засосало под ложечкой, и дело тут было вовсе не в голоде.

— Некромантия, Дубравин, — повторил Сабуров. — Самая чёрная и мерзкая, какую только можно вообразить. Не случайно проснувшаяся склонность — это тщательно взращеннный и выпестованный чёрный дар. Намеренное убийство людей ради того, чтобы натравить мертвечину на других людей. Я повидал многое за свою службу, но такого… — Он не договорил, просто покачал головой и отвернулся от круга, будто видеть его дальше было выше его сил. — Знаешь… Иногда мне кажется, что церковники знают, что делают. Лучше сжечь десяток невинных, чем пропустить появление одного такого…