— Товар штучный, — возразил я. — Не продаётся.

И это тоже, к слову, получилось двусмысленно — то ли о вине речь, то ли о Настасье. Сабуров это, разумеется, заметил и заржал так, что в окне задребезжали стёкла. Пришлось на него рыкнуть, после чего он переключился на сигары и принялся рассказывать о своих кавказских подвигах, половина из которых, подозреваю, была выдумана на ходу, а вторая — приукрашена до полной неузнаваемости.

Впрочем, рассказчик он был отменный, и слушал я его с удовольствием. Потому что после всего, что случилось за последние дни, посидеть с живым человеком, выпить вина и послушать байки, было именно тем, чего мне отчаянно не хватало.

Разошлись мы далеко за полночь, провонявшие сигарным дымом насквозь и максимально довольные друг другом. Сабуров, шатаясь, побрёл в отведённую ему комнату, а я рухнул на кровать и уснул, не раздеваясь.

Утро выдалось хмурым. Небо опять затянуло серым, заморосил мелкий дождик, а голова у меня гудела так, будто ею в набат били. «В меру посидим», ага. Посидели… Впрочем, тяжёлая голова и лёгкое похмелье праздности не оправдывали, потому я встал, умылся, и, сунув в карман терцероль и прицепив саблю, вышел из дома.

По Настасьиному совету камень следовало спрятать. Далеко, надёжно, чтобы не нашли ни люди, ни мертвяки, и откладывать это дело не стоило. Я обернул его в бумагу с символами, которую дала девушка, засунул в деревянную шкатулку из дедова кабинета и отправился в лес, за варницу — туда, куда вряд ли кто-нибудь вообще сунется.

Место я выбрал под корнями старого вяза, на самом краю оврага. Выкопал яму в полтора аршина глубиной — земля после дождей была мягкая, податливая, — опустил шкатулку, засыпал, притоптал, да забросал прошлогодней листвой. И постоял, прислушиваясь к ощущениям.

Камень молчал. Ни тепла, ни пульсации, ни привычного ощущения силы. Бумага работала — или камень просто сам решил не отсвечивать, что для него, впрочем, было очень нехарактерно.

А мне без камня было… пусто. Как без зуба — языком щупаешь дырку, и каждый раз удивляешься, что там ничего нет. Я поймал себя на мысли, что очень хочу выкопать его и снова повесить на шею, но тут же одёрнул себя. Настасья права. Камень привлекает внимание, а внимание — это последнее, что мне сейчас было нужно. Что от людей, что от мертвяков.

Вернувшись в деревню, я едва не столкнулся с Ерофеичем. Тот налетел на меня, выскочив из-за угла как ошпаренный, взъерошенный, красный и с выпученными глазами.

— Барин! Барин, там, там!..

У меня ёкнуло в груди, и я машинально положил руку на эфес сабли.

Опять мертвяки? Не может быть, мы же проверили всё, каждую избу, каждый подвал…

— Чего — там? Да говори давай, голова соломенная, не трясись!

— Исправник приехал, Ляксандр Ляксеич! С урядниками!

Я медленно выдохнул и убрал руку с сабли.

Визита исправника я, конечно, не ожидал, но рано или поздно это должно было случиться. Особенно — если по окрестностям успела разнестись молва о великом побоище, что произошло в деревне. Вопрос только, зачем господин Щукин пожаловал. С благодарностью ли? Или с проверкой? Или же с вопросами, на которые мне не хотелось бы отвечать? Впрочем, одно не отменяло второго, а второе — третьего, так что готовиться следовало ко всему сразу.

Впрочем, полагаю, что в целом, бояться мне было нечего. С Щукиным мы были знакомы, и ничего противозаконного — из того, о чём он мог знать — я не совершал. А про некромантию, слава богу, на лбу не пишут.

Или… Я вспомнил короткую схватку в Порхове, которая окончилась тем, что один мертвяк потащил на себе топить другого, и меня прошиб холодный пот. Неужели разнюхал? Впрочем… Нет. Видеть меня там было некому, а если даже и так — защищался я. Что же до оживления трупа — так если б о том прознал он, то приехал бы не с урядниками, а с церковниками. Так что… Разберёмся, в общем, чего гадать.

— Ладно тебе, Ерофеич, — сказал я. — Успокойся. Исправник — не мертвяк, не сожрёт. Иди встречай гостей, как положено, а я скоро тоже подойду.

Ерофеич засеменил к воротам, причитая вполголоса что-то о том, что «не вовремя, ой, не вовремя, барин, у нас же тут ещё конь не валялся, и мертвяки за околицей воняют, и крыша у бани прохудилась, и вообще…», а я пошёл в барский дом.

Поднялся по ступеням, толкнул дверь — и обнаружил Сабурова в своём кабинете. Тот сидел за столом, шумно прихлёбывая чай из большой кружки, и выглядел, надо сказать, значительно бодрее вчерашнего. Щёки порозовели, глаза блестели, и даже усы, казалось, нынче топорщились задорнее.

— Сабуров, — сказал я с порога. — Там исправник приехал. С урядниками.

Главный ватажник что-то промычал и довольно улыбнулся, как кот, объевшийся сметаны.

— Ну наконец-то! — пробурчал он, опуская кружку на стол. — Заждался уже!

Я внимательно посмотрел на него.

— Ты так говоришь, будто знал, что Щукин явится.

— Ну а как не знать-то, если я ещё вчера утром своих людей в Порхов за ним отправил? — Сабуров ухмыльнулся в усы. — А ты как иначе мертвяков считать собирался? Своими силами их в Порхов доставлять?

Я представил бесконечную вереницу телег, гружённых мертвяцкими телами, тянущуюся от Малого Днища до Порхова по раскисшей дороге, и меня передёрнуло.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно проговорил я, — что ты ещё вчера утром знал, что я соглашусь к тебе в ватагу вступить?

— Конечно, знал, — Сабуров с самым невинным видом пожал плечами. — Я ж не дурной. А ты — так тем более. Расслабься, Дубравин, да пошли гостей встречать.

— Я уже говорил тебе, что ты тот ещё жук? — прищурившись, посмотрел я на Сабурова.

— Говорил, — Сабуров поднялся, подкрутил ус и двинулся к выходу. — И неоднократно. Пошли, пошли, Дубравин, негоже больших людей ждать заставлять.

К тому моменту, как мы дошли к воротам, исправник с тремя дюжими урядниками и молодым, худым и бледным писарем как раз спешивались у коновязи. Все при параде — в мундирах, с саблями у пояса, ружьями за спиной. И — вот те раз — с пистолями на бёдрах, покоившимися в очень знакомых кобурах. Надо же — дошли, стало быть, до конечного потребителя… Я даже невольно усмехнулся.

Щукин выглядел так же, как при нашей последней встрече в «Трёх Щуках» — тихий, с бесцветными водянистыми глазами, которые, впрочем, видели всё и всех. Он стоял, заложив руки за спину, и оглядывал поставленные на место вышечки, частокол, остатки застружной черты да ров с бруствером за воротами, в какой-то момент даже уважительно присвистнув.

— Ничего себе у тебя тут, Александр Алексеевич, фортификация, — сказал он, щурясь от только выглянувшего из-за туч солнца. — Прямо Измаил…

— Так и баталия славная была, — я пожал плечами. — Сами, небось, видели, пока ехали.

— Видели, видели, — Щукин мрачнел с каждым словом. — И видели, и нюхом чуяли. За версту, между прочим.

— Да, подгнивать-то непокойнички уже начинают, — весело встрял Сабуров, появившись рядом и топорща усы. — Так что надо бы нам их посчитать побыстрее, да и сжечь к чертям свинячьим, пока тут хвори всякие распространяться не начали…

Щукин перевёл взгляд с меня на Сабурова и обратно. Глаза его, и без того неуютные, стали ещё холоднее.

— А ведь как интересно получилось, Дмитрий Александрович, — сказал он негромко. Ровным, тихим тоном, от которого наверняка у людей и поопытнее меня начинали потеть ладони. — Только заманил, значит, барина молодого в ватагу к себе — а тут раз, и орда на его поместье родовое напала. И даже ехать никуда не надо мертвяков искать, чтоб денежек заработать. Удобно вышло, да?

Сабуров перестал улыбаться. Усы его опустились, и лицо, ещё секунду назад добродушное и хитроватое, стало жёстким и мрачным.

— Ты говори, да не заговаривайся, Антон Владимирович, — сказал он. — Я с этой ордой трёх человек из ватаги потерял. Парни со мной ещё на Кавказе служили. Да у Дубравина шестерых мужиков сожрали, и баб с детишками… — он запнулся, стиснул зубы. — Выжрали. А ты — «удобно». Думай, чего говоришь!