— Твою ж да через коромысло… — сказал он негромко.

— Именно, — согласился я.

— Это как же исправник-то их допрашивал? — Сабуров стукнул кулаком по бревну. — Как? У него люди из сожранной деревни сидят, рассказывают про орду, а он что? Записал и в ящик положил? Запросы разослал и забыл? Да мы же ему докладывали, что наша орда с юга шла! Через Валуйки! Он что, карту ни разу не развернул?

Я лишь пожал плечами.

— Орд много лет никто не видывал. Может, не верили до конца, пока одна такая в Днище не пожаловала?

— Индюк! — Сабуров выругался ещё раз, уже куда затейливее. Потом встал, прошёлся до костра и обратно. Сел и посмотрел на солнце, прикидывая время.

— Вернуться бы, — сказал он. — Всё рассказать, Щукина за шкирку взять и потрясти… Да не успеем. И дозор важен, — Сабуров мотнул головой. — Но если там и правда вторая орда, Дубравин… Если она кружит где-то к западу от Порхова, набирает силу, как та, первая… Это же не просто плохо, это полная…

Он не закончил, но по выражению лица было понятно, какое слово он имел в виду.

— Слушай, — он вдруг повернулся ко мне. — Вот что! Садись и пиши письмо. Обстоятельное, по-петербуржски, как вы там умеете — с датами, с именами, с направлениями. Всё, что знаешь. Что мужик рассказал, где это Ясное, откуда пришла орда, почём фунт лиха. Я отправлю с ним одного из своих обратно в Порхов, пусть доставит Щукину лично в руки. Если не проверят, так пусть хотя бы начеку будут. А если людей на проверку отправят, и того лучше.

— Сделаю, — кивнул я.

Сабуров хлопнул себя по коленям и встал.

— Где-то у меня в обозе бумага была, и чернила… Митюха! — рявкнул он, подзывая денщика. — Притащи-ка из моей сумки письменный прибор!

Я сел на козлы ближайшей телеги, разложил на колене лист бумаги и принялся писать.

Петербургская выучка, за которую мне в кадетском корпусе ставили «отлично» по чистописанию и «посредственно» по поведению, пригодилась, как ни странно, именно здесь — посреди леса, на козлах телеги, с чернильницей, привязанной бечёвкой к доске, чтобы не опрокинулась.

'Его высокоблагородию уездному исправнику Порховского уезда А. В. Щукину

Милостивый государь Антон Владимирович!

Довожу до Вашего сведения следующее. При переходе обоза из Порхова в Малое Днище на лесной дороге мой отряд подвергся нападению стаи мертвяков, включающей несколько мертвяцких волков, борзых и откормленных мертвяков. Стая была уничтожена без потерь среди людей.

В ходе разговора с одним из крестьян, ранее проживавшим в деревне Ясное, что за Волышово (приблизительно 15 вёрст к западу от Порхова), выяснилось, что означенная деревня была уничтожена ордой мертвяков. Обращаю Ваше внимание на то, что орда, разорившая Валуйки и впоследствии атаковавшая Малое Днище, двигалась с юга. Деревня Ясное расположена к западу от Порхова, то есть в направлении, не совпадающем с установленным маршрутом движения означенной орды.

Из сего следует одно из двух: либо нападение на Ясное было совершено отдельной крупной стаей, ошибочно принятой жителями за орду, либо в окрестностях Порхова действует вторая орда, движущаяся с западного направления.

Настоятельно прошу Ваше высокоблагородие принять меры к проверке данных сведений, а именно: направить людей в район деревни Ясное для осмотра и оценки обстановки.

С совершенным почтением,

помещик сельца Малое Днище

Александр Алексеевич Дубравин'

Я перечитал написанное. Сухо, казённо, скучно — то есть именно так, как нужно для чиновника. Щукин не станет читать эмоции и догадки — ему нужны факты, даты и направления. Факты я дал. Направления — тоже. Теперь дело за исправником.

Я подождал, пока чернила подсохнут, сложил письмо и отнёс Сабурову.

Тот взял, прочитал, мрачнея всё больше, кивнул и запечатал письмо своей личной печатью.

— Грамотно, — сказал он, потом повернулся к своим и кликнул:

— Фёдор! Евстигнеев! Поди-ка сюда!

Из-за телеги поднялся жилистый ватажник лет двадцати пяти с обветренным лицом и спокойными глазами, по которым было видно, что человек привык к поручениям, после которых не все возвращаются.

— Скачешь в Порхов, — сказал Сабуров. — Нигде не останавливаешься, ни с кем не разговариваешь, пока не доберёшься. Это письмо — лично в руки исправнику. Лично, не через канцелярию, не через помощника. В руки! Скажешь, что Сабуров и Дубравин настоятельно просят прочитать при тебе. Ответ не нужен. Закончишь — оставайся в Порхове, ну или возвращайся в имение, как тебе лучше будет. Этот дозор для тебя закончен. Но имей в виду — дело ты делаешь сейчас не менее важное, чем мы. А, может быть, и более. Понял?

— Понял, — Фёдор взял письмо, убрал за пазуху и пошёл к своей лошади. Через минуту он уже выезжал из лагеря — быстро, без прощаний и без лишних слов.

Сабуров проводил его взглядом и повернулся ко мне:

— Ну вот. Сделали что могли. Дальше Щукин пусть думает, а у нас свои дела.

— А если он не отреагирует?

Сабуров пожал плечами.

— Тогда, когда вернёмся, навестим его лично и объясним доходчиво. Надеюсь, что будет, куда возвращаться. А теперь пошли лопать. Война — войной, а обед — по расписанию.

Каша была перловая, на солонине, густая и горячая. Не Марфины щи, конечно, но после полудня в седле вполне сошла за обед, приближенный к царскому. Я съел миску, запил водой из фляги и сидел, глядя, как ватажники неторопливо собираются: гасят костёр, увязывают тюки, проверяют упряжь.

Делали они это так, как, наверное, делали уже сотни раз, каждый занимаясь своим, и ни о чём друг другу не напоминая. Всё — молча, без команд, без окриков. Механизм, отлаженный годами.

Петри, к его чести, не выбивался. Сидел в стороне, ел из своей миски и наблюдал — спокойно, внимательно, как наблюдает охотник за незнакомой стаей, прикидывая, кто вожак, кто загонщик, а кто просто бежит за остальными. Когда я подошёл к нему, он поднял голову.

— Хорошие люди, — сказал он. — Толковые. Каждый своё дело знает.

— Заметил, — кивнул я.

— Только вот тот, рыжий, у второй телеги, — Петри чуть понизил голос. — Нервничает. Оглядывается часто, руки на ружьё держит, хоть угрозы никакой нет. С ним бы я на крупного зверя не пошёл.

Я посмотрел. Действительно — молодой, рыжеватый парень, которого я раньше не замечал, сидел у телеги и заметно нервничал — ёрзал, перекладывал ружьё с колена на колено, то и дело озирался.

— Новенький наверное, — пожал плечами я. — Сабуров ведь тоже людей потерял, когда деревню защищали. Пришлось брать кого-то на замену.

— Я бы такого человека не взял, — прищурившись, тихо ответил Петри. — И спину такому бы не доверил. Держитесь от него подальше, барин.

Я с уважением посмотрел на сету-охотника и кивнул. А вот я, похоже, не ошибся, выбирая себе денщика и телохранителя. Наблюдательный, молчаливый, тихий, опасный… Лучше кандидатуры и не найти.

— Хорошо, Петри, — проговорил я. — Спасибо.

Тот лишь кивнул и, глотнув из фляги, пошёл к своей кобылке.

— По коням! — рявкнул Сабуров, и ложбинка мгновенно пришла в движение, а через пять минут мы снова были на дороге.

Послеполуденное солнце било в спину, и тень от шляпы ложилась на холку Буяна длинным тёмным пятном.

Лес поредел, дорога пошла через поля — заброшенные, заросшие бурьяном, с торчащими кое-где столбами бывших заборов. Деревень не было — только пепелища, заросшие травой, и колодезные журавли, торчащие над пустошами, как скелеты. Мёртвая земля. Ничья.

Я ехал и думал о письме.

Если Щукин отреагирует — пошлёт людей к Ясному, проверит, убедится, — тогда можно будет понять масштаб. Одна стая или орда, сколько голов, куда двигается. Если же не отреагирует… Ну, тогда — как сказал Сабуров — мы сделали все, что могли.