У каждого виднелось ружьё за спиной, сабля на боку, пистоли в перемётных сумах. Частенько встречалось и запасное ружьё — обычное, длинное, или обрезанное, вроде поджиги. Многие были в кожаных плащах, таких же, как на мне самом. У одного из-за спины торчал здоровенный топор на длинной рукояти, другой вёз притороченную к седлу рогатину.

Сабли тоже были у многих, причём выглядели они совершенно по-разному, но объединяло их одно — в каждом случае это был явно привычный и любимый инструмент, подобранный индивидуально под свои особенности и потребности.

В общем, народ передо мной предстал серьёзный, суровый и бывалый. А, судя по оружию, коням и облачению — ещё и не бедный.

— Ну, долго тебя ещё ждать? — крикнул Сабуров, завидев меня.

— Минуту, — я поднял руку и обернулся.

Ерофеич стоял за моей спиной, мял шапку и изо всех сил старался не причитать, как это было всегда, когда я куда-то собирался. Получалось у него плохо. Губы старосты шевелились, и я подозревал, что он беззвучно читал молитву — то ли за моё здоровье, то ли за собственное спокойствие на время моего отсутствия.

— Ерофеич, — сказал я быстро, потому как времени на прощальные речи не было. — Повторяться не буду. Вы с Григорием — за старших. Что делать, я думаю, ты и сам знаешь. Единственное — не вздумай забыть про посадку картошки. Я помню, как ты относишься к этим моим «чёртовым яблокам», но попомни моё слово — зимой добавки просить будешь. И ещё. Про Спиридона ты всё понял? Помнишь, что я тебе говорил?

— Помню, барин. Буду нем, как рыба.

— Молодец. Надеюсь на твоё благоразумие. Ну, всё. Бог даст — через две недели вернусь.

— Бог-то даст, — пробормотал Ерофеич, — да вот примут ли…

Я вскинул брови, но уточнять, что имел в виду староста, не стал. Только хлопнул его по плечу, сбежал с крыльца и, подняв с земли здоровый баул, бухнул его в телегу ватажного обоза.

— Кобуры, — коротко ответил я на немой вопрос Сабурова. — Как обещал.

Не знаю уж, как наш скорняк справился, но он действительно успел к отъезду, как я его и просил. А теперь был загружен изготовлением новых, которые я планировал либо сбыть потом в Порхове, либо придержать на заказ, и созданием эскиза своей версии моего дорожного наряда.

Упускать выгоду я не собирался, и если у нас тут действительно будет постоялый двор с почтовой станцией, такая одёжка, полагаю, придётся весьма по вкусу многим людям. Особенно тем, кому приходится много путешествовать.

Закончив с кобурами, я пошёл к Буяну, которого Петри уже вывел и держал под уздцы.

— Ну, наконец-то! — Сабуров развернул мерина. — Значит так, господа! Это, стало быть, Александр Алексеевич Дубравин. Человек бывалый, бесстрашный и порядочный. Многие из вас его уже знают, некоторые — видят впервые, но могу заверить всех: это лучшая кандидатура на пост моего заместителя, какую я только мог найти. И с этой минуты он им и является. Слушать его — как меня, шутить… Да, пожалуй, сами поймёте, что не стоит, когда он в ответ пошутит. Спину доверить — как себе самому, можете не бояться. А теперь двинулись, господа! Дозор ждать не будет!

Я вспрыгнул в седло, ватага зашумела, и, перешучиваясь и подтрунивая друг над другом, пришла в движение.

Мой дозор начался. Чем он закончится? А кто ж его знает… Но я приложу все усилия для того, чтобы именно так, как я рассчитывал.

Насчёт того, что мы спешили, Сабуров не шутил, и с места мы взяли настолько быстрый темп, какой только могли выдерживать наши гружёные телеги.

К полудню у меня уже ломило спину, а Буян начал недовольно мотать головой. Привалы были короткими, по четверть часа, только чтоб лошадям дать отдышаться и напоить их. Сами же мы фактически не ели — жевали в сёдлах сухари и вяленое мясо. Разговоров особо тоже не было: не до них, когда конь идёт рысью и тебя трясёт так, что зубы лязгают.

Ватага, впрочем, не жаловалась — привыкли. Для них это был обычный переход, каких, надо полагать, были десятки. Ехали молча, деловито, только изредка перебрасывались короткими фразами — «объезд слева», «яма на дороге», «лошадь хромает, подожди».

Никакой болтовни, никаких баек — видимо, это Сабуров оставлял для кабаков. В поле он был другим человеком: собранным, внимательным, с жёстким взглядом, каким он оглядывал лес по обе стороны дороги.

Я ехал рядом с ним, Петри остался чуть позади. Кобылка его, к моему удивлению, неплохо держала темп — видимо, присутствие полутора десятков других лошадей её подстёгивало. Не хотелось упасть в чужих глазах лошадёнке — в прямом и переносном смысле.

Дорога шла на юг через лес. Мы миновали овраг у Комариной Плеши, в которой совсем недавно мужики закончили закапывать остатки мертвяков, объехали само болото и углубились в лес.

Берёзы и осины сменились ельником, дорога сузилась, и свет едва пробивался через кроны. Отряду пришлось растянуться, несколько всадников переместились за телеги, сформировав тыловой дозор, и в таком порядке мы шли до самого обеда, когда, наконец, Сабуров оглядел явно знакомую местность впереди, вскинул над головой кулак, останавливая ватагу, и скомандовал привал.

Привал устроили у ручья в небольшой ложбинке, прикрытой с двух сторон ельником. Телеги составили треугольником, лошадей привязали внутри, выставили двоих дозорных. Остальные ватажники расположились у костра, который развели быстро и умело, и через десять минут над ложбинкой уже плыл запах каши и варёного мяса.

Я слез с Буяна, размял спину — хрустнуло так, что Петри оглянулся — и направился к Сабурову. Тот сидел на поваленном бревне, разложив на коленях карту, и что-то прикидывал, водя пальцем по дорогам.

— Дмитрий Александрович, — позвал я. — Поговорить бы надо.

— Садись, — он подвинулся, не отрываясь от карты. — Что там у тебя?

Я сел рядом и некоторое время подбирал слова. Потом решил не подбирать — Сабуров ценил прямоту.

— По дороге из Порхова, когда я с крестьянами возвращался, на нас напала стая мертвяков. Мертвяцкие волки, борзые, несколько откормленных… Либо приблудные, либо остатки орды.

Сабуров рассеянно кивнул и пробурчал, продолжая изучать карту:

— Ну, судя по тому, что ты сейчас сидишь рядом со мной, вы от них отбились…

— Верно. Но толкую сейчас не об этом. После боя я разговорился с одним из новых мужиков. Очень уж ладно они отбивались. Ну я и спросил, откуда, дескать, такие навыки? А он отвечает: мы, мол, привычные, у нас в Ясном целая орда деревню сожрала, мы вот только и остались. Насмотрелись, мол, всякого.

В первые секунды Сабуров не придал никакого значения моим словам, но потом до него, видимо, дошло. Он оторвался от карты и поднял голову.

— В Ясном?

— Именно так. В Ясном.

— Так это ж вёрст пятнадцать от Порхова, а то и все двадцать… В лесах…

— Вот именно, — кивнул я.

— Так это же Запад. А орда, которая пришла к вам в Днище, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление.

Я лишь многозначительно кивнул.

Сабуров медленно сложил карту и посмотрел на меня.

— Это как вообще так? Не врут твои мужики?

Я почесал в затылке, сдвинув дорожную шляпу.

— В том-то и дело, что не вижу резона. Зачем им врать? Сбеги они просто из деревни, прятались бы по лесам или подались к родне куда-нибудь подальше отсюда. А они припёрлись в Порхов к исправнику, сдались властям. Не ведут себя так люди, которые что-то скрывают. Это поведение людей, которым некуда деваться.

— И то верно, — Сабуров кивнул и задумчиво потеребил ус. — Кто ж добровольно к Щукину пойдёт, если не от беды… Ну или от скудоумия… И что тогда, Александр Алексеевич?

— Одно из двух, — я загнул палец. — Либо у страха глаза велики и их деревню разорила обычная стая. Большая, злая, но стая. Мужики перепугались, назвали ордой и побежали.

— Либо… — Сабуров посмотрел на меня, прищурившись.

— Либо есть ещё и вторая орда. С другого направления. На западе.

Несколько секунд над поляной висела тишина. Лицо Сабурова медленно мрачнело.