Кабинет старшего следователя разительно отличался от хозяйства эксперта. Здесь царил идеальный, почти армейский порядок, свойственный людям с педантичным складом ума. Стол с зеленой суконной накладкой был девственно чист, если не считать аккуратной стопки папок на краю и массивного письменного прибора из змеевика. Карандаши в стакане были заточены до остроты игл, а графин с водой накрыт кристально чистым стаканом. Массивный сейф в углу. Я обратил внимание на черно-белую фотографию под стеклом, закрывавшим верхнюю часть столешницы: молодая улыбающаяся женщина обнимает двух смеющихся карапузов на фоне моря. Понятно.

Николай уселся за стол, жестом пригласив меня на приставной стул, и раскрыл папку с моим «делом».

— Так, проверим комплектность, — пробормотал он, перебирая листы. — Протокол опроса свидетелей, протокол из приемного покоя, протокол опроса потерпевшего, докладная из приемного покоя… рапорт… запросы в картотеку… ответы… еще рапорт. Ага, а вот и выписка из больницы. Врачи, кстати, голову ломали над вашим возрастом. Написали: «на вид пятьдесят — пятьдесят пять лет». Организм, мол, крепкий, но слегка изношенный.

— Пусть будет пятьдесят пять, — согласился я. Я и впрямь в последнюю неделю перестал чувствовать себя пенсионером, да и шрам на лице словно разглаживался, выцветал.

— Давайте так и договоримся. Тысяча девятьсот двадцать шестой год рождения, — решительно постановил следователь. — А день и месяц поставим… да вот тот, когда вас «Скорая» в приемный покой привезла. Двенадцатое июля. Чем не день рождения? Второй, так уж точно! Годится, Константин Александрович?

— Годится, — ответил я. — С вашими доводами трудно спорить, товарищ следователь!

Мы посмеялись.

— Держите, — Николай придвинул ко мне чистый лист бумаги и протянул свою авторучку — солидную, с закрытым пером. — Пишите: «Начальнику паспортного стола… От гражданина Самарского…». В тексте укажите: «Прошу выдать временное удостоверение личности взамен паспорта, похищенного при разбойном нападении неизвестных лиц». Дату ставьте сегодняшнюю. И про обстоятельства коротко, мол, был избит, потерял сознание, документы украли вместе с деньгами. Пишите уверенно, Зинаида такое любит.

— Вот и славно. С общежитием как? Свиридов не обижает? Комнату же выделил?

— Нормально все. Комендант строгий, но деловой. Инструмент выдал, фронт работ нарезал, с питанием и инструментами вопрос решен. Даже кое-что подшаманил уже по электрической части.

— Ну, он мужик хозяйственный, старой закалки. Если сработаетесь — горя знать не будете. Не попадайтесь только в рабочее время с этим… — Никаноров щелкнул себя пальцем по кадыку. Затем он закрыл папку и хлопнул по ней ладонью. — Ну все, бумаги в комплекте. Пойдемте к Олегу за фотографиями, и сразу к Зинаиде выписывать вам новую жизнь.

Фотографии, которые нам выдал Олег, меня несколько удивили. На снимках я увидел нестарого еще мужчину, с коротким ежиком волос, в которых седины было существенно меньше, чем я привык видеть в зеркале последние годы. Шрам на щеке был почти неразличим, да и морщин, кажется, стало меньше. Олег действительно отретушировал мою физию. Ну и советская медицина своими живительными витаминами действительно добавила мне здоровья.

***

Паспортный стол располагался в том же здании, но с другого крыла. Очередь там сидела внушительная, человек пятнадцать, но Никаноров провел меня мимо очереди. Поздоровался с сидящими там паспортистками, и мы с ним зашли прямо в смежный кабинет с табличкой «Начальник паспортного стола». Женщина лет пятидесяти, с монументальной прической «хала», похожей на архитектурное сооружение, строго глянула на нас, но, увидев моего провожатого, расплылась в улыбке.

— Колечка! Какими судьбами? Опять тебе все срочно?

— Зинаида Ивановна, вопрос жизни и смерти, — Никаноров включил все свое обаяние. — Человеку жить нужно, работать, руки золотые, а документов нет. Потерпевший наш, который с частичной амнезией, я вам звонил вчера. Вот и все бумаги, — он положил папку на стол перед ней. — На месяц справку сделайте, пожалуйста, человек уже к Свиридову электриком устроился, а тот, сами знаете, душа бумажная. Подай ему документ.

— Посидите пока, — она приглашающе показала рукой на пару стульев, стоящих у стенки. Мы послушно уселись, переглянувшись с Николаем. — Петра Семеновича можно понять, у него общежитие это объект режимный. Порядок есть порядок. А дальше-то как, Николай? Через месяц что, за новой справкой ко мне придете?

— А это уже зависит от того, как Константин Александрович, — Никаноров кивнул на меня, — приживется у Свиридова. Думаю, что все будет в порядке, руки у него золотые и дисциплина трудовая не хромает. Врачи, которые его на ноги поставили, хвалили. Поэтому вопрос этот решать будет уже Петр Семенович.

Зинаида Ивановна вздохнула, раскрыла папку, изучила бумаги. Затем решительно достала из ящика стола какие-то бланки и начала писать. Писала она перьевой ручкой, и перо шуршало по бумаге, выводя мою новую судьбу. Я смотрел на этот процесс как завороженный. Вот так просто, росчерком пера, человек из будущего превращается в советского гражданина. Ну, пока еще беспаспортного, правда, гражданина, но уже почти со справкой.

— Фамилия, имя, отчество? — спросила она, оторвав на несколько секунд взгляд от моего заявления и подняв на меня глаза. Затем взяла из папки листок с фотографиями и, похоже, сравнила меня с изображением. Понятно. Следователь говорил ей, что у меня частичная амнезия, и теперь она будет сверять мое заявление с тем, что я ей скажу. Я сосредоточился, ошибиться тут было бы неприятно.

— Самарский Константин Александрович.

— Дата и место рождения? — Перо зависло над строкой, а я завис, чуть было не брякнув свой настоящий год рождения.

— Двенадцатое ноль седьмого тысяча девятьсот двадцать шестого, — вовремя спохватился я. — Куйбышев.

— Русский?

Точно, тут же пресловутая пятая графа имеется, в паспорте пишут национальность! Всю первую половину жизни я на этот вопрос отвечал, заполняя различные анкеты. И в моем самом первом серпасто-молоткастом паспорте, выданном, кстати, в этом же, восемьдесят первом, было написано «русский».

Ну а потом в Афгане мы все были «шурави». Даже якуты. Казахи. Белорусы. Украинцы. Молдаване. Все, кто носил советскую военную форму, все мы были для духов не «советские» — русские.

— Да, русский, — с какой-то даже гордостью уверенно ответил я.

Она продолжила что-то заполнять, затем достала из ящика стола что-то, неуловимо напомнившее мне гильотину, но какую-то странную. Бац! Бац! С помощью этой гильотины женщина вырубила несколько моих фотографий из общего листа, затем, достав баночку с белым клеем приклеила эти фотографии на листки. Одну на заявление, вторую на справку. Расписалась на этих на листках. Повернулась, открыла сейф, два раза шлепнула печатью.

— Распишитесь здесь, — она показала на пустую строчку под моей фотографией. Я расписался.

— Вот ваша справка Зинаида Ивановна протянула мне листок бумаги с моей физиономией и лиловой печатью. — Действительна один месяц. За это время необходимо решить вопрос с заявлением на паспорт. Это вам уже к коменданту общежития. У него же заполните в течение трех дней листок прибытия и привезете сюда. Скажете Свиридову, что я попросила. Не теряйте больше документов.

Я взял справку так бережно, словно это была не бумажка, а слиток золота. Теперь я легализовался в этом времени.

— Спасибо, Зинаида Ивановна! — искренне сказал я. — Не потеряю. Обидно было бы еще раз потерять.

***

Обратно в общежитие я добирался на автобусе. Желтый «ЛиАЗ» урчал двигателем, пах легким ароматом бензина и подванивал выхлопными газами, которые почему-то частично затягивало прямо в салон. Народу было немного — рабочий день в разгаре. Я сидел у окна, сжимая в кармане куртки заветную справку, и смотрел на город. Куйбышев 1981 года жил своей жизнью. Светофоры не со светодиодами, а еще старого дизайна, выпуклые и подслеповатые. Очереди у бочек с квасом, детвора бежит куда-то. У них каникулы, лето, счастливое время. Небось, на Волге проводят весь день, как я в их возрасте.