Резкий толчок ее собственного тела вне чужих воспоминаний подсказал, что он убрал ее руки со своей головы. Мир вернулся вспышками света и звука.

— Ну? — Его голос звучал приглушенно. — Мне, значит, легко жилось?

Ее губы приоткрылись в беззвучном выдохе, прежде чем она нашла нужные слова. — Прости. Нет.

Каждая мышца на его бледном лице застыла. Он отпустил ее руки. — Так ты присоединишься ко мне?

Тогда она посмотрела на него по-настоящему. Впервые по-настоящему вгляделась в его слишком бледные черты и следы, которые ее холодные руки оставили на его коже. — Та булочница, о которой ты заботился… Как умерла Парвина Похтан?

Глаза Ночео потемнели. — Она тебя не касается.

Напротив, она присутствует в каждом твоем воспоминании. — Ты был к ней привязан. Если ты хочешь, чтобы я поняла тебя, тогда…

— Я никогда не просил меня понимать, Призывательница Смерти.

— Зачем тогда ты показал мне свой разум? — тихо спросила она.

Его лицо побелело до синевы. Последовавшее за этим молчание легло между ними острой бритвой. Сжав челюсти, он резко втянул воздух, когда прямо перед зернохранилищем воздух раскололся от разрыва портала. Из него появилась Далвия и вздрогнула, заметив Сарай.

Ночео напустил на лицо восхитительно пустую маску и шагнул вперед. — Тебе не стоило бродить здесь в одиночку, Призывательница Смерти.

— Разве? — Из ночной тьмы за ее спиной шагнул Кадра.

Сейчас будет весело.

26 Клетка

В сыром холоде Эдессы молнии призывались куда проще: густая влажность, поднимавшаяся с нижнего этажа зернохранилища, отлично подходила для накопления заряда. Энергия змеиным узором заискрилась вокруг Ночео. Он не показывал ни малейших признаков боли — оба они были слишком хорошо с ней знакомы.

— Давай на этот раз обойдемся без театральщины. — Кадра окинул взглядом лицо Сарай, аккуратно стирая кровь с ее разбитых губ, а затем уставился на брата с убийственной улыбкой.

В глазах Ночео плескалось прохладное веселье. — Как пожелаешь. Ты…

Кадра щелкнул пальцем. Клетка из молний мгновенно сузилась, безжалостно оплетая его брата раскаленными кольцами. Ночео закричал, когда электрические щупальца зазмеились по его торсу. Когда-то давно он делал всё возможное, чтобы защитить брата от подобной участи в руках Клевисина. И вот к чему всё привело. Далвия замерла, словно загнанный зверь, тяжело и часто дыша.

— Ты правда думал, что ты мне ровня? — непринужденно поинтересовался Кадра. — Тебе потребовались заложники, чтобы сохранить хотя бы видимость равенства на «Эквитас».

— Вечно ты красуешься! — Ярость и страх волнами исходили от Ночео, а его голос захлебывался от мощи. — Прекрати это! Немедленно!

Мир вокруг Кадры исказился: приказ сдавил его голову тисками куда сильнее, чем во время схватки у «Эквитас». Кровельные сосуды лопнули за глазами, заливая зрение багровой пеленой. Проклятье.

— Ты оттолкнул нас всех, — хрипел Ночео, а кожа на его шее слезала от ожогов, пока он ковылял в сторону Далвии. — А теперь строишь из себя мученика.

Неужели именно так ты решил запомнить ту ночь? Одиннадцать лет и несколько месяцев отделяли их от прошлого. Огромная пропасть разверзлась в его груди тогда, когда он прокладывал путь вниз с гор, а вечнозеленые ели молчаливо бодрствовали в ночи, становясь свидетелями конца единственной дружбы, известной ему с самого детства.

— Я ничего не отталкивал, — процедил он, удивляясь хрипоте в собственном голосе. — Неужели ты так легко всё забыл?

Горький оскал Ночео сменился легким недоумением. Словно он шагнул в один из тех миров, что мерещились Кадре на периферии зрения, и теперь не мог разобрать в них ни единого знака. Болезненный румянец залил его щеки. — Но ты… — он пошатнулся.

Мелькнуло движение. Далвия встала перед братом живым щитом, поддерживая его оседающее тело. — Не надо, — тихо сказала она. — Пожалуйста, просто отпусти его. Ты же знаешь не хуже меня, что на кону стоит куда более серьезная угроза.

Кадра задумчиво посмотрел на нее, обменявшись смиренным взглядом с Сарай. — Твой выбор принадлежит только тебе. Но я спрошу еще раз: ты хочешь уйти?

Мука и что-то еще более древнее, застарелое и болезненное застыли в ее глазах. Слишком громко для нерешительности, но слишком приглушенно для осознанного выбора. Крик, который так и не нашел выхода наружу. — Отпусти нас.

Горькая штука — сентиментальность. Он кивнул. Воздух тут же раскололся. Внутрь вихрем ворвался снег, оседая на его волосах. Он успел заметить очертания особняка по ту сторону портала, где Ночео, вне всяких сомнений, займется своими ранами. Далвия закинула руку на плечо внезапно онемевшего мужчины, увлекая его за собой, но остановилась, когда он отстранился от нее и побрел дальше сам. Она замерла у самого края портала — темный силуэт, окутанный вихрями снега, с опущенными вдоль тела руками. Комис, его суровые горы и свирепые морозы не могли причинить ей вреда. Она рассыпалась на кусочки по воле ветра и уже никогда не сможет собраться обратно. Прошлое и этот особняк держали ее в клетке, а за пределами этих прутьев она уже ни во что не верила.

Он выждал у портала еще мгновение. Последний вопрос — потому что Гнев все-таки был прав, и прошлое по рукам и ногам сковывало его цепями. Он так никогда и не узнает, сколько всего из этого можно было исправить.

Она пошла дальше. Портал закрылся за ней.

Он вернулся в зернохранилище вместе с Сарай. Бесполезно говорить о погибели тем, кто сам ищет ее. Его женщина, его люди — все они ждали.

Свою гибель он им предотвратить позволит.

27 Злоба

Несмотря на усталость и душевную боль, все мысли о Ночео испарились из ее головы, едва она снова переступила порог склада, разделившись с Кадрой у той же развилки, что и во время их первого сюда набега — больше месяца назад, посреди глухой ночи.

Жрецы Эльсара утверждали, что существуют места, оскверненные смертью. Земли, дома, леса и ручьи, некогда чистые, но навеки измененные жестокостью совершенных в них деяний. Смерть забирает всех, кто приходит к ней, но некоторые не спешат уходить. Они сидят, гниют и требуют до тех пор, пока место их гибели не обретает пугающую, новую жизнь; через нее они живут, и живут, и пожирают всё, что пересекает их путь.

Возможно, это случилось и здесь. Странная летаргия охватила ее, когда она шагала по складу. Ее ноги сами знали дорогу, словно она ходила здесь тысячу раз с той самой ночи. Настенные факелы вспыхивали по мере ее приближения. Она даже не задавалась вопросом, откуда берется свет.

Налево, еще один поворот — и коридор, где она обнаружила мертвецов, предстал перед ней пустым, безупречно чистым, если не считать редких капель крови на стене.

Закрыв глаза, она погрузилась в воспоминания. Когда она вынырнула из них, перед ней предстала лужа крови, затекшая за выложенную плиткой ступень, пересекающую коридор. Странно. Зачем нужна ступень посреди ровного, казалось бы, коридора? Тогда она была слишком поглощена мертвецами и разрубленной пополам женщиной из Гильдии, чтобы придавать этому значение. Теперь же она перешагнула через нее и опустилась на колени.

Около семи дюймов в высоту и практически неразличимая без омывающей ее крови. Мера предосторожности? Или что-то, что должно было заставить любого, кто вошел в эту часть зернохранилища, споткнуться, выронить то, что они несли? Ловушка, препятствие, метка. Каким бы ни было назначение ступени, ее присутствие указывало лишь на одно. На секрет.

Она постучала по плитке, надавливая на нее то так, то эдак, прежде чем оставить попытки и зашагать дальше по коридору. Мертвецы лежали здесь рядами, застыв в бегстве.

В ужасе.

В мысленном взоре она вновь увидела их разинутые рты и выпученные, плачущие кровью глаза.