— Смотреть.

Рабочие замерли и как один обернулись к осуждённому. Ужас застыл в их стекленеющих глазах — им приходилось держать их открытыми. Рот Ночео захлопнулся. По вискам потёк пот. Он был на пределе.

Дреневан обнажил нож, прежде чем Клевсин заметил, как брат осел, опираясь на ящик с продукцией. С ножом всегда было больше грязи, но меч рисковал отправить человека к Смерти слишком рано. Один из первых переломов спины Дреневан получил именно за это.

Лунный свет скользнул по металлу. И Дреневан принялся за работу.

Алые капли пометили, а затем оросили пол склада. Струйки стекали по ножу, как улыбка сквозь окровавленные зубы. Сначала пальцы, потом язык. Он принадлежал этому горькому танцу, чувствуя себя как дома в той застывшей секунде между лезвием и его целью. Он полоснул по желудку, затем ниже. Длинные кишки человека потянулись из живота скользкой лентой. Глаза несчастного закатились, наступил травматический шок. Смерть была близка.

Ах. Дреневан подавил невольную гримасу. Клевсин будет недоволен.

Боль пронзила спину, когда он попытался сделать убийство зрелищным. Разбив грудину, он пнул зияющий торс в сторону рабочих, надеясь, что этого хватит. Крики, обмороки и громкая рвота подтвердили: хватило. Рука, которую Ночео, казалось, небрежно положил на ящик, дрожала. Далвия отвела взгляд, бледнее снега, укрывавшего горы Друст.

Монстр, — говорили их глаза. Монстр.

Он встретился взглядом с Клевсином и понял: этого всё ещё недостаточно. Угроза исходила от отца волнами, соперничающими с полноводной рекой Чаборас, прежде чем тот удалился. Дреневан знал: наказание сегодня примет он, а не Далвия. Он вытер нож о свои одежды. Алое смешалось с серо-зелёным.

Ночео подошёл к нему, настороженно разглядывая.

— Он не доволен.

— Я распорол живот слишком рано.

Его брат вздрогнул.

— Ты правда ничего не чувствуешь после этого?

— Он не должен был умирать. — Дреневан наблюдал, как Далвия нерешительно приближается к останкам человеческого тела. Её рвотные позывы заглушали звуки работы: другие труженики пытались продолжать свой день после очередного напоминания о том, насколько они расходный материал.

— И всё? — нерешительно спросил брат. — Ты не чувствуешь отвращения или гнева оттого, что пришлось это делать?

Дреневан задался вопросом, какую пользу это принесло бы. Кровь никогда не вызывала у него отвращения, а гнев лучше приберечь до того дня, когда у него появится сила, чтобы действовать. Сейчас у него её не было.

— Когда-нибудь, после, — он использовал кодовое слово, означавшее их план побега, — думаю, я почувствую гнев. Может быть, очень сильный.

— Я тоже. — Между ними легла уютная тишина. — Чего ты хочешь, после?

Дреневан задумался на мгновение.

— Выпить, может быть. — Он только недавно променял лёгкую дрёму блейзлифа на более глубокое забвение алкоголя.

Ночео выдохнул, и в этом выдохе можно было уловить облегчение. Он кивнул на выход.

— Как думаешь, Клевсин отпустит меня на час? Я бы не прочь снова увидеть Парвин.

Увлечение брата девушкой из Поксана, очевидно, не угасло.

— Он будет занят мной, — заметил Дреневан. Его спина напряглась в предчувствии того, что ему предстояло вынести. — Спроси его, как только он начнёт.

Что-то похожее на искру сочувствия мелькнуло в глазах брата, прежде чем он ушёл. Дреневан последовал за ним, но их пути разошлись у дома, где его ждало наказание.

Чего он хотел? Этот вопрос терзал его сквозь хруст ломаемого Клевсином позвонка и небрежное сращивание костей лекарем, который выполнял приказы в точности так, как было велено. Вопрос преследовал его во время ужина, где Далвия пролила суп на себя, задрожав, когда их локти соприкоснулись. Ответ — не любовь. Это могла быть власть, но даже это звучало отчасти фальшиво.

Часы спустя, свернувшись калачиком на полу своей комнаты, сцепив зубы от боли, он подумал, что, кажется, нашёл ответ.

Было бы неплохо, чтобы тебя понимали.

Придя к этому выводу, он сделал глубокую затяжку самокрутки с блейзлифом и отпил ещё немного украденного вина.

Сон после этого пришёл легко.

7 Знамения

Чей это был сон? В чью жизнь она вошла на несколько горьких часов?

Сарай открыла глаза, встретившись с темнотой и отголосками криков человека, которого резали на полу склада. Имена, лица — всё это ускользало от неё, но боль в груди была до ужаса реальной.

Потирая ноющую грудину, она села и замерла, почувствовав холодный камень под ладонями. Плитка? Бра один за другим вспыхнули по периметру бального зала, и она всё поняла. Эти стены, этот удар холодной плитки о скулы — всё это было неизгладимо. Однако паника была лишь приглушённым эхом, а разум — слишком тяжёлым, чтобы кричать.

Порыв ветра распахнул незапертую дверь на балкон, ударив её о какой-то предмет, лежащий на скатерти на полу. Этот «предмет» дёрнулся с мучительным стоном, и она поняла ещё до того, как подошла: узнала тёмные пятна, расплывающиеся по полу, ещё до того, как склонилась над тяжелораненой девушкой в бальном зале на вершине Башни Сидран.

Её прошлая версия смотрела на неё в ответ, ловя ртом воздух кровоточащими губами. Рваная рана рассекала лицо горизонтально над ртом, уходя за уши. Работа Туллуса. Волосы были опалены молнией, куски прилипли к скальпу. Карие глаза, не золотые. Слишком юная, чтобы знать такое.

Горло Сарай сжалось.

— Это не по-настоящему, — прошептала она. — Мы больше не там.

— Разве? — Голос, захлёбывающийся в крови.

— Нет, я обещаю…

— А что, если ты ошибаешься? — Её юная копия резко села, пронзая её белесыми, как молоко, глазами. Голос исказился в хриплое шипение, багряная нить слюны скользнула из ран. — Что, если мы никогда не покидали Башню Сидран? Что, если всё это время мы только и делали, что кричали во сне?

Паника ударила Сарай, как нож, когда кровь закапала с губ её юной копии.

Дрожа, она отшатнулась, когда девушка потянулась к ней, и похолодела, увидев, как та преследует её с нечеловеческой скоростью. Ветер снова распахнул балконную дверь, и Сарай выскочила наружу, захлопнув её за собой. Она застыла, когда дверь просто исчезла, а её руки сомкнулись на пустоте.

Это не может быть правдой. Паника сдавила грудь, когда ущипнуть себя оказалось бесполезно. Почему я здесь?

Она замерла, услышав шаги позади. Медленно обернувшись, она знала, что увидит, ещё до того, как в углу зрения появились белые с серебром одежды. Слишком широкая ухмылка рассекла его лицо, словно шрам.

— Какая жалость, — гниль выедала куски из щёк Аэлиуса. — Возмездие последовало по твоим следам. Боги проговорили и призвали нас к концу. Само небо будет смеяться.

Она попятилась, когда он двинулся вперёд, но перила балкона оказались слишком твёрдыми, а ветер — слишком нетерпеливым, чтобы завывать мимо её падающего тела.

Что, если мы никогда не покидали Башню Сидран? Ещё шаг. Что, если мы всё это время были здесь?

Она закричала.

— Сарай. Посмотри на меня. — Руки обхватили её лицо. — Открой глаза. Я держу тебя.

Реальность вернулась в грязном потоке. Она проснулась от собственных судорожных вдохов, последняя нота крика всё ещё висела в воздухе. Сев в кровати, она издала рваный звук, увидев над собой мрачное лицо Кадры.

— Дыши… — Он осёкся, когда она крепко обняла его.

— Проклятье, у меня никогда не было таких кошмаров, — пробормотала она, уткнувшись в его влажную от пота кожу. — Прости, что напугала тебя.

— Тебе никогда не нужно извиняться. — С бровями, изрезанными тревогой, он держал её, пока её пульс замедлял свой бешеный барабанный бой, отказываясь выпускать из постели, пока она сама не настояла, что всё в порядке.

Она рассказала то, что помнила из сна, пока они купались и завтракали тем, что Като оставил на столе Кадры.

— Башня Сидран была плоха сама по себе, но до этого мне казалось, что я видела сон кого-то другого. — Она прижала кружку с чаем к пульсирующему лбу. — Вероятно, последствия долгого рабочего дня, но Эльсар знают, откуда я взяла такие детальные подробности о нелегальном производстве блейзлифа.