— Боги, в десяти кругах ада нет ни единого шанса, что это правда, но построить собственную жизнь было твоей собственной задачей! — с недоверием воскликнула она. С Далвий всё было понятно, но эта серебристоглазая змея могла бы вить гнездо хоть в пустыне Ксароманд, если бы захотела.

— Ты ничего не видишь. — Ночео ожег палец и прижал его к рунам Внушения на своей армилле. Сила вырвалась наружу, и жгучее давление магии стало осязаемым весом, навалившимся на них. Его кожа стала еще бледнее. — Я мог бы заставить тебя присоединиться ко мне в любой момент. Но всё должно быть по-настоящему. Ты должна увидеть это так же, как и я, иначе злодеем в этой истории окажутся я.

Она была в дюйме от того, чтобы отвесить ему пощечину.

— Всё, что я вижу, — это жалкий кусок бывшей знати, который одиннадцать лет сопли жевал из-за того, что его жизнь была адом, хотя тебе жилось проще, чем мне когда-либо.

— Ты действительно в это веришь? — Его серебристые глаза сверкнули, и в их глубине блеснуло что-то безумное. — Тогда смотри! — Он схватил ее за запястья, безжалостно скручивая руки, когда она попыталась вырваться. — Скажи мне, что я не страдал. — Он стер немного крови с ее разбитой губы на ее армиллу и прижал её к руне «Зондирования». — Посмотрим, как долго простоит твоя высокая башня.

Он прижал ее пальцы к своей голове. Мир растворился в привычном водовороте.

Она открыла глаза в просторной, прекрасно организованной библиотеке, все еще чувствуя мертвую хватку его пальцев на своих руках. У нее не было никаких шансов выбраться из его головы, пока он сам не отпустит ее.

Громко выругавшись, она оглядела библиотеку. За месяцы работы она уже усвоила, что именно библиотеки чаще всего становились структурой бессознательного, которую люди выбирали для хранения своих воспоминаний. Бесконечные дубовые полки, расставленные по алфавиту и темам, уходили далеко вперед. Ночео прожил насыщенную жизнь. Внимательно изучая корешки книг, она направилась к ряду полок с темами на букву «Б» — «Белый сон».

Она открыла первый том.

Окружающий мир переродился, превратившись в тесную, но хорошо обставленную спальню. В этом воспоминании она находилась со стороны, точно так же, как и в случае с фермером. Кем бы ни был этот бог, он явно чудовищным образом влиял на сферы бессознательного, вплоть до искажения ее способностей.

Большая кровать из строгой красной дороги, безупречная во всем, кроме вырезанного на одной из стоек волка, занимала большую часть пространства. Сероватый дневной свет струился сквозь зарешеченные окна, раскидывая лучи по письменному столу из черного дерева, умывальнику и гардеробу, забитому серебряными мантиями, которые вполне подошли бы подростку. В камине весело потрескивал огонь. Несмотря на мрачноватый дизайн помещения и строгий фасон мебели, все здесь было высочайшего качества. На нескольких предметах красовались геометрические узоры, столь вездесущие во времена монархии.

Улыбка тронула ее губы при виде подростка, сгорбившегося над ступкой пестиком. Он как следует растирал в порошок характерные желтые мешочки с ядом жуков-нарывников. Множество пузырьков и порошков усыпали весь его стол. Позади Кадры Ночео развалился на кровати, делая пометки в свитке и небрежно проливая чернила на простыни Кадры. Сцена выглядела до боли уютно.

— Это не сработает, — настаивал Ночео, пока Кадра продолжал толочь жуков, добавляя в ступку небольшое количество листьев.

— Хм, — было единственным ответом Кадры. Как и его сводный брат, он еще не до конца сформировался, но резкий нос и суровый рот, которые со временем только огрубеют, придавали ему в этом юном возрасте вид очень серьезного ястреба.

Его пальцы соскользнули с пестика. Тот со звоном упал на пол. Он окинул его озадаченным взглядом, а затем перевел глаза на тлеющую сигарету из блейзлифа, которую оставил на тарелке неподалеку. Ее челюсть отпала, когда он сделал несколько глубоких затяжек, выдувая кольцо дыма в потолок. Значит, до алкоголя был блейзлиф.

Ночео свесился с края кровати и поднял пестик. — Переборщил?

— Чуть-чуть, — признал Кадра.

Его сводный брат осторожно понюхал пестик. — Что за наркотик, раз ты долбишь его столько времени? Галлюциноген?

— Обезболивающее. — Кадра затянулся блейзлифом. — Думал, это поможет со спиной, но пока оно недостаточно сильное.

Она замерла. Вот почему ты его создал? Он испытывал постоянную боль.

— Значит, ты пытаешься его сконцентрировать? — Ночео свесил ноги с кровати и заглянул Кадре через плечо. — На это уйдут часы.

Напряженные линии вокруг рта Кадры говорили о том, что он и сам все понимает, но ему глубоко плевать. Сарай наблюдала за ним с нарастающим пониманием. Она всегда думала, что он пьет, чтобы заглушить груз содеянного, но алкоголь был нужен ему, чтобы притупить не только разум, но и тело. Вспомнив, как часто он тянулся к бокалу после их близости, она мысленно пообещала отлупить его при первой же возможности. Его позвоночник, должно быть, причинял ему адские муки.

— Никогда не пойму заскоков Отца насчет наркотиков, — пробормотал Ночео. — Какая польза от империи в тени? Мне нужно оружие получше, Дреневан. Что-то такое, что поставит весь мир на колени.

— Твой голос и так с этим справляется.

— Но это же до чертиков ограниченно! — Ночео откинулся назад на кровать. Его челюсти сжались. — Я едва могу справиться с толпой, да и то после одной-единственной команды выдыхаюсь напрочь. Не все же мы умеем плести молнии. — Он протянул руки перед собой и растопырил пальцы. — Хотел бы я тоже быть магом двенадцатого уровня. Парвине бы это понравилось. Я мог бы бросить слово в толпу и смотреть, как она пляшет под мою дудку.

Кадра моргнул. — Только не бросай их в меня, — с удивительной серьезностью произнес он, прежде чем снова приняться за работу в ступке.

Сарай уловила вспышку обиды в глазах Ночео. Неужели он решил, будто Кадра смотрит на него свысока?

— Я бы сделал весь этот мир своим. — Он нахмурился. — Может, тогда Клевисин наконец останется доволен. Меня тошнит от того, что мне вечно ломают ноги.

Трещина скорби пролегла через ее грудь, когда все кусочки пазла встали на свои места.

Сломанные ноги у одного сына. Сломанная спина у другого. Кадра оставил свой позвоночник страдать в качестве искупления за содеянное, потому что боль была единственным языком, который он знал. Агония Ночео, напротив, толкнула его в объятия мании величия. Как же горько осознавать, что он вырос лишь для того, чтобы подвергнуть других тому же аду, в котором жил сам. Видеть его молодым, раненым и испуганным было все равно что смотреть в зеркало. Неужели удивительно, что он видел меня насквозь?

— Ты развяжешь войну, — заметил Кадра.

— Жизнь — это и есть война. — Ночео приподнялся на локте. — Взять хотя бы тебя. Ты ведь для этого и создан. Ты пропадешь без ножа в руке. Тебе никогда не стать нормальным.

Боль разлилась за ее глазами, когда Кадра задумчиво и серьезно принял эти слова. — Верно, — тихо ответил он без тени эмоций в голосе.

Верно. Трещина в ее груди стала еще шире. Тигель, сформировавший его, выжег слишком много человечности. Клевисин выварил его в крови и насилии, пока он не приручил их обоих, найдя утешение в их простоте и привычности.

Мир, в котором жил Кадра, был миром перманентной войны. Он принадлежал к тем редким людям, которые видели линии фронта еще до того, как начинались первые столкновения. Именно это делало его столь блестящим политиком — игры в превосходство, усвоенные в юности, легко перекочевали на политическую арену. Она всегда гадала, какие черты в нем были врожденными, а какие стали побочным продуктом пережитого ужаса. Было настоящим чудом, что он вообще сохранил хоть какое-то подобие чести, сменив один полный насилия дом с Клевисином на другой — с Отусом.

Неудивительно, что он столько всего скрывал. Как вообще можно объяснить кому-то такое детство?

Воспоминание сменилось: Кадра застал Клевисина, избивающего ноги Ночео раскаленной кочергой. Ночео бросил на Кадру такой заброшенный, полный отчаяния взгляд, что у Сарай перехватило дыхание.