Десять чертовых адищ. Кадра окинул взглядом череду жутких улыбок от уха до уха и почерневших склер, медленно проступавших на лицах арестантов. Неудивительно, что Сарай не хотела здесь находиться. Позади него хор истовых молитв Эльсар подсказывал, что вигилы Флоруса — тоже.

Лишь Претор казался впечатленным:

— Божественное откровение. — Он с благоговением сделал отметку в тюремной амбарной книге.

Раскатистый смех прорезал бушующие мысли Кадры — он подозрительно напоминал смех Гнева. Боги, решил он, были сущим наказанием.

— Завяжите им глаза и заткните рты, когда поведете к горожанам, — приказал он в ответ на возмущенный вопль Флоруса. — Не все хорошо переносят откровения. Вашей жрицы-еретички должно быть достаточно в качестве доказательства.

Второй смех прозвучал у него в голове, когда он выходил из тюрьмы на городскую площадь. Лишь намного позже, в разгар рассмотрения дюжины из одиннадцати дел перед лицом разъяренной толпы, он понял, что тот смех был женским. И отчетливо горьким.

Много часов спустя он сбросил мантию и тунику и скользнул в постель рядом со спящей Сарай. Она бессознательно прижалась к нему — привычка, выработанная за месяцы в его объятиях. Он гадал, скоро ли ему придется жить лишь этими воспоминаниями, когда она узнает правду.

Её брови во сне сошлись на переносице, страдание исказило черты. Не желая будить ее, он разгладил эти тревожные складки и покрыл ее щеки чередой поцелуев, пока черты лица не расслабились. Внезапный прилив нежности перехватил дыхание. Боги могли предложить ему любое место в своих Светлых Чертогах, но это было единственным троном, к которому он стремился.

— Кадра, — пробормотала она полусонным голосом. — Мне все снится чужие сны. Эти бедные мальчики.

Ее последний подобный сон был жутко похож на его собственное прошлое. Он задумался, способны ли Петиторы бессознательно вытягивать чужие воспоминания.

Он прижал ее к груди:

— Они выживут.

Его слова, казалось, окончательно вывели ее из полусна:

— Но разве не в этом проблема? Сколько людей просто выживают, не живя? — Она легонько ткнула его в грудь. — Ты ведь тоже.

— Я слишком многим тебе за это обязан.

Он поцеловал её долгим, томным поцелуем, касаясь губами нежной кожи на её шее и чувствуя, как её пальцы ног сжимаются у его стоп.

— Разве это, — он нежно ткнулся носом в её нос, — не жизнь?

Золотые глаза блеснули.

— Возможно, — улыбнулась она губами о его губы. — Но и это тоже.

Он неохотно позволил ей вытащить себя из постели на балкон. Обняв её сзади, он завернул их обнаженные тела в простыни.

— Смотри! — она приподняла подбородок.

Тысячи звёзд пролились по чернильной ленте ночного неба. Ещё более масштабные массы исчерченных розовым газом облаков образовывали продолговатые скопления позади них, вокруг них, между ними. Туманности с тысячей прожилок в оттенках рассвета — каждая была больше мира, на котором они стояли.

Что-то сжалось у него в груди. Он не видел этого уже много лет. Тысячи масляных ламп Эдессы заглушали это зрелище.

— Вот это созвездие, — она указала на наклоненный набок продолговатый круг звезд на востоке, — мы на севере называем «Рогаткой». Видишь ту яркую звезду чуть за её пределами? Это…

— Галька.

— Галька, — закончила Сарай. — А как их называют на юге?

Он закрутил на пальце прядь её распущенной пряди и провел рукой по всей её длине.

— Корона и её Жемчужина.

Он спрятал улыбку в её висках, когда она нахмурилась.

— Ну конечно, они бы назвали это так. Полагаю, было слишком наивно надеяться, что они назовут ее Суммой и Монетой или…

— Петлей и Головой? — любезно подсказал он и тут же получил локтем в ребра.

Он едва успел оправиться от боли, как она встала на цыпочки, и её дыхание коснулось его уха:

— Я хочу, чтобы мы жили так же, — прошептала она.

Удар опустошения пронзил его, лишив дар речи. Ее пальцы переплелись с его пальцами, которые он раскинул у нее на талии, и всё, что он мог делать, — это бороться с жжением в горле.

— Я заставлю этот мир подарить нам такой покой.

Он замер, когда эта клятва сорвалась с её губ:

— Кажется, после Раскола я была слишком уж уступчивой — ох!

Он затащил ее обратно в комнату, бросил на кровать и прижался губами к ее лбу, виску, щеке, прокладывая дорожку к губам, прежде чем жадно впиться в них.

Помимо их переплетенных тел, он знал, что созвездие, известное как Рогатка, перевернуто вверх дном. Что Галька казалась готовой сорваться вниз и обрушиться на город — дурное знамение. Что он мог разрушить всё это только потому, что просто хотел дождаться окончания одного кризиса, прежде чем подкинуть ей другой.

Поэтому, когда она снова заснула рядом с ним, он сделал то, чего никогда не делал — попросил у богов единственный дар, который они никогда не давали ни одному смертному: время.

Он совсем не удивился, когда они не ответили.

Устроившись в Эдессе и поглощенный ее проблемами, он тем не менее стремился исполнить свой долг перед севером. Деньги, власть, законодательство — он использовал каждый инструмент из своего немалого арсенала, чтобы начать исправлять дисбаланс между обеими половинами страны. Теперь он видел, что этого было недостаточно.

Доказательства того, что север разваливается на части, терзали его на протяжении последних пяти дней поездок по его селениям. Нищета, жадность Гильдий и нарывные жуки оставили за собой цепь разрушений, на устранение которых ушло бы по меньшей мере целое поколение.

Большинство городов полагали, что они с Сарай прибыли сюда ради защиты интересов Гильдий, и встречали их с гневом, который сменялся унынием, лишь когда открывалась правда. Большинство членов коалиции северных Преторов относились к нему с ледяной настороженностью, но их народ оказался более откровенным. Большинство признавалось, что не хотели ставить под удар свои скудные квоты от Гильдий, но не видели иного выхода, сталкиваясь с тем, как эти квоты урезаются до крох.

При всей своей бедности север не был лишён гордости и не доверял ни ему, ни Тетрархии детали своего отчаяния. Из-за этого многое оставалось без внимания и без докладов — убийства с помощью «белого сна» и истинные масштабы опустошения, вызванного самой чумой.

— В прошлом месяце мы увидели приближающееся жучиное облако, — Претор небольшого городка едва не плакал. — Багровая туча на горизонте, густая, как ночь, мешки с ядом раздутые и жёлтые. А потом оно рухнуло на наши поля, и мы поняли, что это лишь вопрос времени.

— Достаточно тяжело извлекать этих хавидовых тварей из взрослых, но, боги, дети! — целительница в другом селении прижала руку к морщинистому лбу. — Клянусь, они вгрызаются в них глубже нарочно. Я видела их в мозгах и кишечниках. — Её голос сорвался. — Я не понимаю, откуда они все взялись.

У него была догадка. И всё же чума, о которой рассказывал север, отличалась от эдесской. Трупы, исследованные Сарай, были атакованы жучиными роями, сошедшими с ума от плотоядности. Никаких упоминаний о чём-то похожем на эдесских безумцев не было.

Всё это оставляло лишь один город, способный внести ясность и выдать производителя «белого сна», заразившего Эдессу. Комис.

Сарай меряла шагами короткий отрезок земли между ним и городской стеной, пока Мехерр препиралась со стражниками, требуя, чтобы Претор разрешил им въезд.

— С одной стороны, мы полностью подтвердили, что север страдает от нарывных жуков. С другой — мы ни на шаг не приблизились к пониманию того, какого хавида происходит в Эдессе, — в голосе Сарай звучала боль. — Как мы могли столько всего упустить?

Юг стал культурным эпицентром страны, и Тетрархия была слишком поглощена его причудами, чтобы взглянуть наверх. Нет, он действительно сделал недостаточно для севера.

Взгляд Кадры скользнул по стенам Комиса до самого их венца. Его челюсть сжалась. Он никогда не собирался возвращаться — тем более ради столь иронии судьбы задачи, как расследование дела производителя наркотиков.